Король-Предатель

Фомлин, не проронив больше ни слова, провёл его мимо кухни, где вовсю порхали над приготовлением ужина две гномихи преклонного возраста. В животе заурчало. Войдя в малюсенькую умывальную комнату и удостоверившись, что лохань до краёв наполнена водой, хозяин дома удовлетворённо кивнул:

– Ополоснись пока тут. Доколе от тебя несёт как от дикого орка, нет смысла топить баню. Вряд ли кто-то захочет париться, задыхаясь от ядрёной вони, – Фомлин чуть поколебался – Извини уж за прямоту, но раскочегаривать парилку ради тебя одного слишком хлопотно.

Оставшись в одиночестве, Скалозуб с отвращением сбросил с себя пропитавшиеся потом, кровью, а кое-где и его экскрементами, лохмотья. Швырнув старую одежду в угол, замученный гном неуклюже, но с превеликим удовольствием залез в глубокую лохань с тёплой водой.

Закрыв глаза от неземного блаженства, буквально несколько часов назад приговорённый на мучительную смерть законнорожденный отмокал, расслабляя затёкшие мышцы. Вернее, теперь то был уже бывший законнорожденный, ибо произнесённая клятва лишила Скалозуба права причислять себя к власть имущим даже в мыслях.

«Почему ни Хиггинс, ни Фомлин, ни Бойл или Кларк не предупредили меня? Если Пастырь так легко признаётся, что готовил проповедь заранее, кто-то из них точно планировал моё освобождение. Тогда почему мне не дали даже тонкий намёк?! Ведь я мог так легко всё испортить одним неверным словом… – Скалозуб вздрогнул от мысли, что имел все шансы до сих пор торчать на площади прикованный к многострадальным колодкам.

А то и отправиться в гости к Праотцу, забитый насмерть толпой. – Надо как следует расспросить обо всём Хиггинса. И понять, что делать дальше. Ведь не доброты душевной ради пророк устроил весь этот спектакль. И что из сказанного на площади было правдой, а что манипулированием доверчивой паствой…»

– Балдеешь? – он настолько разомлел и глубоко погрузился в раздумья, что не заметил, как вошёл Фомлин. – Лежи-лежи. Вот, – хозяин положил аккуратно сложенную одежду на табуретку и, неприязненно морщась, поворошил носком сапога лохмотья, что столь долгое время носил Скалозуб.

 – Пожалуй, твоё старое барахло надо сжечь. Надеюсь, ты не станешь против этого возражать?

Скалозуб отрицательно покачал головой. О чём он уж точно не будет скучать, так о позоре и муках на площади, а также всему, что с тем связано.

– Хорошо. Скажу Гмаре, чтоб убрала за тобой, когда намоешься. Можешь не торопиться, но и не увлекайся, а то ужин остынет.