Король-Предатель

– Жители Оплота, сегодня мы совершили важное дело и вынесли подсудимому справедливый приговор! Да будут страдания сего гнома наказом для всех остальных! – он явно с намёком посмотрел на Дорки, который ответил злобным взглядом, вызывающе выпятив грудь.

Постепенно, видя, что больше никакого представления не намечается, народ стал расходиться. На площади остались лишь Фомлин и Дорки со своими группками гномов. Да ещё старый Хиггинс не спешил уходить.

– На твоём месте я был бы поосторожнее, старый «друг», – проговорил сквозь зубы Дорки.

– Я тоже, на твоём месте, не слишком о себе бы воображал… «приятель», – огрызнулся Фомлин.

Казалось, эти двое могут простоять до конца времён, буравя друг друга взглядом.

В конце концов, Дорки сплюнул, молча развернулся и пошёл прочь. Его товарищи также, не говоря ни единого слова, потянулись за ним. Когда последний из оных скрылся из виду, Фомлин облегчённо вздохнул:

– Видит Праотец, этот гном либо прикончит меня, либо окажется на месте безбородого… – он обернулся к Хиггинсу.

После того как Фомлин со своей компанией отправились восвояси, на опустевшей площади остались лишь Скалозуб да старик. Казалось, бывший учитель бесконечно долго с печалью и укоризной смотрит на давно повзрослевшего школяра. Остаток гордости в душе Скалозуба требовал не показывать слабости, требовал отослать прочь старого неудачника, требовал сказать, что тот не имеет права так осуждающе смотреть на него!

«Я ни в чём не виновен! Всё сложилось чудовищно несправедливо! Я стремился лишь к процветанию своего Дома, я никакой не преступник!!! Мои судьи и мучители – вот кто настоящие монстры!»

Но всё, что он мог, это из последних сил держаться на ноющих ватных ногах и моргать одним глазом.

– Сейчас принесу тебе водички, потерпи немного, – наконец произнёс Хиггинс и, чуть помедлив, добавил, – Скалик.

Он вспоминал долгие дни, проведённые в тюремной камере. Тогда ему казалось, что хуже бесконечно-тягостного ожидания ничего быть уж точно не может. Теперь Скалозуб осознал, как сильно он ошибался.

В камере он мог двигаться, ходить, пусть и в очень ограниченном пространстве. Мог стоять, мог сидеть, мог даже прилечь на холодный каменный пол. Сейчас же он был обездвижен и беспомощен как младенец.