Варяг. Дерзкий

Лежал так же неподвижно, делал вид, что сейчас его интересует только мясистая задница шлюшки, испятнанная россыпью небольших, уже посветлевших синяков. Надо полагать, кто-то от души пощипал её ягодицы.

– Кто они, знаешь? Искать не будут? – поинтересовался константинополец.

– Чьи – не знаю, – ответил местный. – Я их первый раз вижу. Думаю: из купцов. Младшие. Получили серебро и прибежали тратить. Не первые они у меня. Когда их хватятся, ты уже в море будешь. Главное, о цене мы с тобой сговорились.

Девка, оставшаяся с Сергеем, повернулась на бок и уложила на него ногу.

Не просыпаясь.

Торг за шторкой много времени не занял. Пара минут – и Сергея с Машегом уже продали.

– Я людей за ними пришлю, – сказал покупатель. – И деньги тоже.

– Возок пусть возьмут, – предупредил продавец. – Я мальцам вина подам с сонным зельем, чтоб по-тихому. Проснутся уже у тебя в трюме. Сумеешь им растолковать, что к чему?

– А то! – Покупатель-константинополец коротко рассмеялся.

Что ж, кто предупрежден, тот вооружен.

А пока будем вести себя естественно. Сергей спихнул с живота женскую ногу, поглядел на её хозяйку: юную, тяжелогрудую, разомлевшую, прислушался к организму… и решительно втиснулся меж горячих влажных ляжек.

Девка открыла глаза, вздохнула-всхлипнула, пробормотала:

– Вздрючь меня, бык-господин…

Без энтузиазма пробормотала.

Молоденький её основательно заездил.

Хотя сама виновата. В искусство ублажения мужчин входило умение стонать, кричать и содрогаться, выказывая неуёмную страсть… Оной ни в коем случае не испытывая.

Но этот мальчишка оказался не по годам умел и ухитрился довести её до воплей совсем непритворных, и далеко не единожды.

Она, однако, не жалела. Здешний лупанарий – не портовый притон, где на каждую вагину приходится по два десятка гостей подряд. Здесь пахнет благовониями, а не рыбой, потом и мочой. И гости здесь получают то, что желают. Так что если гость желает, чтобы она кончала взаправду, и в силах довести её до желаемого, то, значит, так тому и быть.

С этой мыслью юная Аспазия-Желанная, названная когда-то матерью Зозим, что значило «оставшаяся в живых», зажмурилась, обняла ногами неутомимого мальчишку и отдалась тому, что крестивший её священник называл мерзейшим блудом, а в этом доме именовалось божественным наслаждением.

Обтёршись льняным полотенцем, Сергей поглядел на куча-мала из четырёх тел, хмыкнул, безжалостно извлёк из неё Машега.