Изъян в сказке

– Забыл, – раздалось из-за шторы, – если смогу, передам через кого-нибудь весточку, скажу, что от Соловья, – снова скрипнуло, и тень исчезла.

– Буду ждать, – произнесла Мэгг, но в пустоту.

В спальне она снова была одна.

Глава третья. Кони, короли и женихи

Наутро она проснулась если не больной, то, во всяком случае, разбитой. Ей всю ночь снилось что-то мутное и пугающее, а думать при свете дня о том, что Рей уже далеко и неизвестно, увидятся ли они снова, было тяжело и больно.

Ни Фанни, которая, помогая Мэгг причесаться, взялась петь народную песенку, ни госпожа Сиан, хвалившая её осанку и цвет кожи, не могли её развеселить.

– Вчера я был порядочно зол на то, как ты вертела хвостом перед Эскотом. Мы во вражде с его семьей уже добрых полтора века. Но сейчас думаю, что всё складывается неплохо. Земли Эскотов – лакомый кусок, а род насчитывает добрых четыреста лет. Даже мой младше.

– То есть вы хотите, лорд Кэнт…

– Не перебивай, – старик отпил ещё отвара, – я думал отдать тебя за старшего сына лорда Харроу, его не было вчера на балу.

Грейсона Мэгг помнила смутно – хрупкий и болезненный юноша, дважды сбившийся с ноги в танце.

– Но Эскот – зверь покрупней. И раз уж он вышел на охоту… Я пригласил его смотреть лошадей. И думаю, что тебе стоит взглянуть на них тоже – разумеется, с балкона.

– Буду счастлива, дедушка, – согласилась Мэгг, не испытывая на самом деле никакого счастья.

Даже мысль о том, что она увидит милорда Эскота, не могла порадовать её: слишком больно было думать о расставании с Реем. Но вызывать недовольство Кэнта она не желала, поэтому заставила себя улыбнуться и взбодриться, а к тому моменту, как Сиан и Фанни одели её и вывели на балкон, Мэгг уже почти готова была улыбаться и радоваться, как требовал старик Кэнт и как желал бы Рей.

Лошади были великолепны – Мэгг никогда в жизни таких не видела.

Из дома вышли, переговариваясь и посмеиваясь, как добрые друзья, Кэнт и милорд Эскот. К ним тут же подлетел тощий вертлявый человечек в зелёном камзоле, низко поклонился и что-то протараторил, помогая себе руками и двигаясь всем телом, словно не разговаривал, а собирался пуститься в пляс.