Воры над законом, или Дело Политковского

А вот с поста председателя государственного совета светлейший не ушёл, ведь это была скорее почётная должность, так, для красоты и величия, а с величием своим эта живая развалина расставаться никоим образом не собиралась.

Интересно, что Чернышёв умер от второго удара, когда через пять лет новый император Александр Николаевич возвёл Михайлу Семёновича Воронцова в звание генерал-фельдмаршала. Александр Иванович необычайно сильно разволновался по этому поводу. Тут его и хватил второй и окончательный удар.

Но вот что сейчас крайне важно для нас: удар, случившийся со светлейшим князем Чернышёвым в конце 1852-го года, означал для нашего Политковского полную и непоправимую катастрофу, кошмарную катастрофу.

Сей апоплексический удар был не чем иным, как прямой дорожкой к концу Политковского, и, позорному концу.

Александр Гаврилович, можно сказать, тут же превратился в дом, открывшийся вдруг всем ветрам, или – можно сказать и так – превратился в сироту, коего каждый может обидеть.

Отныне и самая жизнь Политковского была под угрозой, и весьма осязаемой.

Пять лет Чернышёв управлял военным министерством, потом ещё двадцать лет был военным министром. И 25 лет государственные контролёры даже сунуться не могли в министерство, у коего был свой и бесконтрольный властитель, который обходился силами своих же военных аудиторов.

И вот произошла смена власти.

В права военного министра вступал князь Василий Алексеевич Долгоруков, в прошлом – флигель-адъютант Николая Павловича, а в будущем – шеф корпуса жандармов. Но кем бы по своему положению и по связям ни был военный министр, масштабная финансовая проверка была абсолютно неизбежна.

Надо было принимать дела по военному министерству, по всем его отделам и комитетам; военное министерство ведь было как государство в государстве.

Тайный советник Политковский вполне должен был осознавать – не мог не сознавать, – что это его смертный приговор, но сдаваться он всё ж таки не собирался, хоть и понимал, что райской жизни его пришёл конец.

Он-то был боевой петух, но сие уже не имело ровно никакого значения.

Судьба Александра Гавриловича отныне была предрешена полностию, хотя в Санкт-Петербурге поначалу никто ещё об этом не догадывался.