Чудовище с улицы Розы

Возник соблазн спрятаться в старый флотский сундук, но это было опасно. Поэтому я укрылся в огромной куче старого тряпья, хранившегося зачем-то возле дымохода. Тряпьё так густо пахло нафталином, что вряд ли она меня бы почуяла. К тому же на всякий случай я снял с банки крышку и вытряхнул на пол пакеты с тухлятиной.

Это было круче нафталина.

Мне пришлось долго ждать. Солнце промелькнуло в чердачном окошке, и почти сразу же стемнело. Вечер. Внизу, в гостиной, растопили камин, по трубе за моей спиной пошло тепло, я пригрелся и чуть было не уснул.

Мешала нафталиновая пыль, попадавшая в нос, – от неё мне хотелось чихать. Впрочем, может быть, я и уснул. Может, я засыпал вообще несколько раз в ту ночь, не знаю. Но когда в чердачное окно просунулась белая длинная рука, я не спал, всё видел.

Рука ощупала раму. Появилась вторая рука. На чердак лезла Римма. С лицом у неё было что-то не так. Половину его закрывало мутное белое пятно, над ним горели глаза. Римма огляделась и запрыгнула внутрь. Она приземлилась сразу на четыре конечности, как кошка.

Пятно дёрнулось, и я понял, что это такое. Это был кролик. Римма несла его в зубах – руки-то у неё были заняты.

Римма выпрямилась. Кролик снова дёрнулся, и Римма взяла его в руку. Кролик пискнул, и Римма свернула ему шею. Зверёк безжизненно повис. Римма села на старый стол. Какое-то время она сидела не шевелясь, затем стала выдирать из кролика шерсть. Шерсть разлеталась клочками по полу, и очень скоро кролик остался совсем голым. Тогда Римма сорвала из-под крыши бельевую верёвку, обмотала кролика за ноги и подвесила к потолочной балке.

Затем сделала быстрое движение, что-то блеснуло в воздухе, и я почувствовал, как по чердаку поплыл тяжёлый запах… Римма села на пол почти под кроликом.

Дальше я не стал смотреть. Мне стало противно, и я закрыл глаза.

Я лежал под ворохом затхлого тряпья и слышал, как капает кровь, как бьют о доски капли. А иногда эти удары сопровождались странными скрежещущими звуками, будто кто-то возил по дереву гвоздём.

Вдруг что-то ужалило мою ногу. Может, это был паук, а может, просто нога затекла. Было больно. Моя нога дёрнулась совершенно непроизвольно, сама собой. Рваный кожаный сапог, лежавший прямо перед моим носом, упал на пол. Я задержал дыхание и открыл глаза.

Римма поднялась с пола. Она слушала. Её лицо было всё перемазано чёрным. Или красным. И в этом месиве знак, о котором рассказывал старый истопник Сухой, выделялся особенно отчётливо.