Пристанище пилигримов

– О-о-о, Ленусик, – сказал Кондаков, свернув губки трубочкой, – да он у тебя ещё и гомофоб.

– Да кто тебя боится? – парировал я с ироничной усмешкой. – Ветряная мельница на каблуках.

– Фу, какой грубиян! – возмутилась Мадлен, скорчив презрительную гримасу, и я увидел, как у неё посыпался makeup: на щеках и под глазами отошла тональная пудра, а с наклеенных ресниц комочками осыпалась тушь.

– Штукатурку с пола подбери, – посоветовал я.

– Ну всё, я обиделась, – заявила Мадлен и, развернувшись на каблуках, хотела уйти прочь, но я остановил её:

– Да тебя уже давно обидели…

Вадик развернулся и посмотрел на меня растерянным взглядом – отвратительная слащавая улыбка исчезла с его лица, а я добавил очень невнятно, так чтобы слышал только он и ничего не поняла Мансурова, которая уже начала терять интерес к нашей перепалке:

– … уем по губам.

– И кстати, ещё раз увижу, что ты прикасаешься к моей жене, – сказал я ватным сдавленным голосом, выражающим крайний дефицит терпения, – я тебе руку оторву, а потом спляшу чечётку на твоей хребтине.

В этот момент к Ленке подошла какая-то девочка и оттянула её внимание на себя.

– Ты меня услышал, гражданин Кондаков? – практически шёпотом спросил я.

Под толстым слоем грима его лицо превратилось в маску удивления: жёлтый алебастровый лоб покрылся глубокими морщинами, нарисованные чёрным карандашом брови сошлись на переносице, и ярко накрашенные губы собрались в карминовый пучок.

– Что? – произнёс он, вглядываясь в мои черты, как вглядывается близорукий в нижнюю строчку таблицы Головина.

В этот момент девчонки весело рассмеялись, и Кондаков вздрогнул… Вид у него был такой же напуганный и беззащитный, как в апреле девяносто первого, когда он поднялся в нашу хату из карантина и стоял в дверях в обнимку с матрасом и баулом на плече: широко открытые глазёнки, большой горбатый нос, череп яйцевидной формы, белеющая из-под ворота фуфайки тоненькая шея, потёртые джинсы и большие зимние ботинки на меху.

– А я ведь тебя не узнал, – прошелестел он, словно змея в траве, и так ему хотелось меня ужалить. – Хотя по большому счёту ты не изменился, и даже причёска та же самая… Первый день на свободе.

– Я бы тоже тебя не узнал, если бы не твой орлиный нос. Ты очень изменился, Вадик.

– Ты знаешь, Вадика Кондакова уже давно нет, – чуть слышно сказал он и улыбнулся.