Малиновый звон

В состав бригады Николая Рыбникова вошли: Владимир Маяковский, Сергей Есенин, Юрий Клинских, Сергей Боткин, Ярослав Гашек, Пауль Геббельс и находящиеся на принудительном исправлении Беспяткин, Якин и Грохотов. Трём последним даруется свобода и после праздника они будут переправлены в свою реальную жизнь. Остальных ждёт премия, переходящее чёрное знамя и тысячелетний отдых в райском саду по санаторно-лечебному типу.

Тут я уже не слушал оратора. Мы втроём глядели друг на друга с самым глупым видом, на который только способен человек, получивший свободу.

Карл Маркс отечески похлопал меня по плечу и сказал:

– Гут.

Владимир Ильич пожал мне руку и добро так произнес:

– Я верю в тебя, комсомолец Беспяткин. Ты построишь коммунизм.

Потом мы выпили водки. В это время Пилат закончил свое выступление и объявил начало концерта. Инквизиторская четверка упиздила в неизвестном направлении и откуда-то извне засияли лазеры и прожекторы. Заиграла фоновая музыка и пир возобновился.

К нам подошел Зуаб и весело обнял нас своими чёрными руками.

– А как же ты? – спросил я, чувствуя идиотские слезы.

– Я тоже вернусь, – ответил негр.

– Но как?

– Это пока не понять.

В это время на сцену вышел Вертинский и запел:

Я не знаю зачем, и кому это нужно…

Публика стонала от восторга.

Мне трудно описать всю эту ситуацию. Я разглядывал окружающую меня среду словно в тумане и голова моя полнилась неясными мыслями и настроениями. Единственное, что я запомнил хорошо – это звонок моего мобильника, о котором я забыл уже очень давно.

– Алло, – тихо отозвался я в трубку.

– Вы, блядь, где бродите? – раздался гневный голос завхоза Ибанова.

– Мы в Аду, Вовка. Крыши крыли. Знамя заработали и с Лениным встретились, – засуетился я

– Ленину привет, а если через полчаса не будет ни вас, ни водки, пиздец всему, я спать ложусь.

Завхоз отключился. Неужели на Земле мы ещё только идём за водкой?!!

– Вам привет, – сообщил я Владимиру Ильичу, смутно осознавая разность часовых поясов и всяких там геолокаций.

– Тише, батенька. Цветаева на сцене, – отмахнулся вождь пролетариата.

И действительно, на помосте, сутулясь, стояла нескладная поэтесса и сверхпроникновенно читала свои шедевры. И опять я впал в непонятную нирвану. И плыло мое сознание и вдоль, и поперек, и вправо, и влево.