Гладиаторы

Как он ни был смел и предприимчив, это воспоминание делало его боязливым, и этот блистательный и хвастливый боец бледнел при мысли о трезубце и сетке. Было что-то забавное в той покорности, с какой он встретил угрозу Гиппия. Он бросил на него умоляющий взгляд, каким смотрит собака на своего хозяина, и ждал скорого выполнения его угрозы.

– Потерпи, патрон! – проворчал он в свое извинение. – Я знаю, где найти этого молодца, и могу привести его, когда захочу. Я беру на себя привести его в школу. Скажу тебе и побольше: я охрип от усталости и осушил две бутылки сабинского вина, уговаривая его полюбить наше ремесло и вступить в члены «семьи».

Неужели ты, патрон, думаешь теперь, что я отпустил его, не осведомившись, где он живет. Это один из отпущенников или рабов, принадлежащих…

– Замолчи ты, бездельник, – гневно прервал Гиппий, заметив, что Дамазипп и Оарзес похаживают около них, подслушивая эту новость, которую он решил сам сообщить прямо и непосредственно в уши трибуна. – Нет нужды кричать об этом по улицам.

Если бы у тебя было столько же ума, сколько силы, я бы мог объяснить тебе, почему это так, с некоторой надеждой на то, что ты меня поймешь. Но полно! Не теряй этого молодца из виду, а главное – держи язык за зубами.

Дородный гладиатор наклонил голову в знак повиновения, хотя и с некоторым неудовольствием, а двое отпущенников, сильно жестикулируя, с вежливыми приветствиями подошли к гладиатору с полным смирением и почтением, какого заслуживали эти сильные люди.

– Говорят, будто одновременно будет выставлено двести пар борцов, – заметил Дамазипп, разумея приближающиеся игры, – и прибавляют, что допущено будет только одно оружие – меч да шлем. Но, конечно, любезнейший Гиппий, ты знаешь это лучше нас.

– Говорят еще, что в то же время будут спущены три новых ливийских льва, – прибавил Оарзес, – и что сцена будет представлять пастухов, захваченных врасплох около своих огней. Толкуют даже, что там будут настоящие утесы, ручей, который потечет в амфитеатр, и роща из кустов, откуда выскочат звери.

Говорят, славный Гиппий, что твой вкус – верх совершенства, и, ясное дело, что тут не обошлись без твоего совета.

Гиппий засмеялся таинственно и с некоторым оттенком презрения.

– Будет ливийский лев, – сказал он, – вот все, что я могу вам сказать: я видел, как еще вчера, после заката солнца, ему давали корм.

– Что же? Велик он?.. Силен?.. Свиреп? – в один голос спросили оба отпущенника.