Мужчина мечты

– Дядюшка Малкольм между делом заметил, что соколу очень нравятся голубые глаза. У меня до сих пор мурашки, когда я вспоминаю, какие у сокола острые когти.

– Однако шутник ваш дядя…

– Я всегда его боялась, – призналась Тейлор.

– Это тоже был безотчетный страх?

– Нет, вполне реальный. Я и сейчас боюсь. Ведь теперь, когда телеграф есть повсюду и почти куда угодно можно доехать на поезде, любого человека очень легко отыскать… если захотеть, правда?

– Да, но почему вы спрашиваете?

Ей не хотелось говорить ему правду: может, зря она переживает.

Скорее всего, как только получит деньги своей матери, дядя Малкольм не вспомнит ни о близняшках, ни о ней самой. У него не будет надобности преследовать ее. Ей очень хотелось, чтобы все было именно так…

– Да порой я веду себя как дурочка, – отшутилась Тейлор.

– А еще у вас есть какие-то безотчетные страхи?

– Я каждый раз на ночь запираю дверь в свою комнату – боюсь, что кто-нибудь войдет, пока я сплю.

– Мне это вовсе не кажется безрассудным.

– Возможно, но это не все: я еще придвигаю к двери тяжеленный дубовый комод.

– Кто, по-вашему, мог к вам зайти: просто какой-то человек или кто-то конкретный?

– Просто кто-нибудь.

Прежде чем он успел задать следующий вопрос или что-то сказать, она сменила тему:

– Если вы вернетесь к себе в горы…

– Не «если», Тейлор, а «когда», – поправил Лукас.

– А что, если вы вдруг понадобитесь своим братьям?

– Они будут знать, где меня искать, но, я уверен, и сами прекрасно управятся.

– Пожалуй, вы правы: вот я бы точно не отправилась вас искать.

– Мне это и в голову не приходило.

Она фыркнула, и он улыбнулся: да уж, дамочка с характером. Хоть и старается этого не показать, но получается плохо. Тейлор вдруг почему-то мертвой хваткой вцепилась ему в руку, да так, что ногти впились в кожу. Лукас не мог понять, почему она так возмутилась: можно подумать, что он и вправду бросает братьев. Она просто не понимает. Черт побери, он сделал для них все, что обещал, даже больше!

Что она вообще знает о его жизни? Ее с рождения баловали и опекали.

И уж наверняка она никогда не испытывала никаких лишений. И даже не могла себе представить, что чувствуешь, когда сидишь в камере два на четыре фута, без окон, но с огромным количеством крыс, а со всех сторон раздаются стоны умирающих.

Лукас не собирался объяснять ей, что чувствует и почему, а ее мнение о нем его не интересовало. Он никогда не говорил о войне – не собирается и сейчас.