В тусклом стекле

Двор был обнесен сплошной высокой стеной, полностью скрывавшей от глаз улицу. Бартон чувствовал себя здесь в безопасности и мог бы и дольше наслаждаться покоем, если бы один из конюхов не ослушался по беспечности хозяйских распоряжений. Двор сообщался с улицей через деревянные ворота, в которых имелась калитка. С внешней стороны их защищала железная решетка. Было дано строжайшее указание тщательно запирать оба замка. Несмотря на это, однажды, когда Бартон, как обычно, медленно мерил шагами тесный двор и собирался, упершись в стену, повернуть назад, он увидел, что деревянная калитка распахнута настежь, а через железную решетку на него неотрывно смотрят глаза его мучителя.

Несколько секунд он стоял неподвижно – онемевший и бледный – под чарами этого ужасного взгляда, а потом без чувств рухнул на плиты двора.

Там его вскоре и нашли, а затем отнесли в комнату, которую ему не суждено уже было покинуть живым. С тех пор в его характере произошла разительная и необъяснимая перемена.

Новый капитан Бартон не походил на прежнего, возбужденного, впавшего в отчаяние; да, произошла странная метаморфоза: в душе Бартона воцарилось непонятное умиротворение, предвестие могильного покоя.

– Монтегю, друг мой, борьба уже близится к концу, – сказал Бартон невозмутимым тоном, но с благоговейным страхом в недвижном взоре. – Мир духов, до сих пор каравший меня, дарует мне ныне малую толику утешения. Теперь я знаю – избавление не за горами.

Монтегю попросил его продолжать.

– Да, – произнес Бартон кротким голосом, – срок искупления почти уже истек. Скорбь моя, вероятно, пребудет со мною вечно, но муки прекратятся очень скоро. Мне даровано утешение, и все превратности, что еще выпадут на мою долю, я снесу с покорностью, более того – с надеждой.

– Мне радостно слышать, дорогой Бартон, такие благостные речи, – отозвался Монтегю, – спокойствие и веселость как раз и требуются, чтобы воспрянуть духом.

– Нет-нет, этому не бывать, – последовал печальный ответ, – к жизни мне уже не возродиться.

Я скоро умру. Мне предстоит еще один лишь раз увидеть его, и все будет кончено.

– Это он вам так сказал?

– Он? Нет-нет, ему ли приносить мне добрые известия, а это весть добрая и желанная. Как величаво и мелодично она прозвучала, с какой непередаваемой любовью и печалью! Но об этом я умолчу, чтобы не сказать лишнего о событиях и людях недавнего прошлого. – Бартон говорил, а по щекам его катились слезы.