Дом у кладбища

– Ложки две-три я выплюнул, да и на дне банки немного осталось, только что теперь об этом говорить, – робко и печально отозвался великан.

Из уст Паддока вырвалось проклятие – едва ли не впервые на памяти окружающих; он резко отвернулся от своего собрата по оружию и сделал несколько шагов прочь, словно махнул на все рукой. Такой поступок был бы, однако, совершенно немыслим.

– О’Флаэрти, лейтенант… не буду вас упрекать, – начал Паддок.

– Упрекать меня? А кто же, по-вашему, меня отравил, дружочек? – огрызнулся фейерверкер.

Паддок лишь вскинул на него глаза, а затем с кротостью и смирением ответил:

– Ладно, дорогой сэр, и как же нам поступить теперь?

– А что мы можем поделать? Пусть будет что будет.

Мне следует пояснить, дабы успокоить сердобольных читателей, сочувствующих доблестному фейерверкеру: причиной его недомогания был не столько яд, сколько противоядие. Циничный и злобный Стерк изобрел адскую смесь. Впоследствии фейерверкер взволнованно недоумевал вслух, как Паддок умудрился состряпать такую отраву (взять под подозрение эликсир Стерка он не догадался): «От боли я позабыл, мадам, на каком я свете».

Наттер успел уже сбросить сюртук и жилет и остался в аккуратной рубашке из черного люстрина – подобные наряды старшие по возрасту офицеры Королевской ирландской артиллерии видывали в свое время на фехтовальных поединках.

– Положение плачевное, – заявил Паддок тоскливо.

– Бог с ним, – простонал О’Флаэрти и, не дрогнув, снял сюртук, – будут у вас вместо одного два покойника.

Приготовления были завершены; легкий и жилистый Наттер выступил вперед со своей грозной шпагой, – распростившись с молодостью, он не потерял мастерства. Белки глаз недвижно сияли на его смуглом лице. Он бросил несколько слов своему оруженосцу и быстрым жестом указал на толпу по обе стороны; великолепный Мэхони пошептался со стоявшими по соседству офицерами; они энергично осадили публику и стали следить за тем, чтобы никто из посторонних не прорвался внутрь намеченного ими кольца.

– Ну что ж вы, Паддок, подзадорьте своего подопечного, – заметил Деврё, в любви к шуткам не знавший меры, – скажите, пусть выпотрошит его, разделает и подаст к столу.