Дом у кладбища

– Кто-то здорово над ним поработал! – подхватил второй.

– Погиб на войне, не иначе! – добавил третий.

– Бедняга отдал концы не сходя с места, с такими ранами не живут, – изрек Тим.

– Дырка от пули, – заметил кто-то, просовывая палец в аккуратное круглое отверстие размером в полпенни.

– А тут две трещины, глядите! Укокошили, как пить дать!

– С чего ты взял, что их две? Хотя нет, твоя правда, две!

– Не иначе как его огрели кочергой.

Мэттокс проворно вскарабкался наверх, завладел черепом и стал вертеть его в руках.

– А может, это тот самый матрос, которого пристрелили в прошлом году за то, что он ударил капитана? Как по-вашему, мистер Мэттокс? – предположил один из присутствующих.

– Нет, матроса погребли к северу от церкви, беднягу, – отозвался Мэттокс, не сводя глаз с черепа. – Опять же это и не адвокат Галлагер… его еще убил на дуэли полковник Рак – попал прямо в голову… Но это не он, быть того не может.

– Отчего же не он?

– Чем угодно поклянусь, что не он, а тем паче не матрос. Глядите сами: земля здесь сухая. Вот там, на дне ямы, гроб старого Дарби – цел-целехонек, хоть пляши на нем, а ведь когда еще его закопали, аж в девяносто третьем году. А теперь смотрите на тот гроб, откуда выкатился череп. Что от него осталось? Одна труха.

– А ведь верно, так оно и есть.

– Дело ясное, этот гроб лежал в земле добрых три десятка лет, а то и больше.

Как раз в это время показалась высокая тонкая фигура помощника приходского священника. Длинные худые ноги моего добрейшего дядюшки, облаченные в черные шерстяные чулки и бриджи, с осторожностью ступали меж могил. Собравшиеся приподняли шляпы, Мэттокс спрыгнул обратно в яму, а дядя изобразил на лице что-то вроде печальной улыбки, поскольку всякое другое приветствие казалось ему неуместным в этих торжественно-мрачных пределах.

Дядя имел обыкновение чрезвычайно деликатно обходиться с костями, по несчастной случайности попавшими под заступ могильщика. Он, бывало, не сходил с места, пока, после чтения заупокойной, потревоженные останки не водворялись со всей возможной бережностью на прежнее место. Нередкие в подобных случаях проявления легкомыслия и праздного любопытства он неизменно пресекал, для чего достаточно оказывалось внушительным тоном произнесенного упрека.