Пойма

Мама с папой тоже могут умереть. Я и сам могу умереть. И все мы когда-нибудь умрём. Во мне вдруг образовалась какая-то пустота: пошевелилась, подыскала себе местечко, улеглась и затихла, если не насовсем, то, по крайней мере, на время.

Голова женщины запрокинулась назад и частично погрузилась в кубики льда. Рот открылся, там не хватало зубов. Оставшиеся зубы поломались и выщербились, и я сразу же понял: их ей выбили. Разрезанные груди завалились за спину, а кровь смёрзлась и посерела.

Впервые в жизни видел я женское причинное место, но там, по сути, и смотреть-то было не на что.

Всего лишь тёмный треугольный лоскуток. Колени у несчастной женщины слегка изогнулись, левое бедро опустилось, а правое задралось немного кверху. Руки вытянулись вдоль тела, а пальцы скрючились, как когти. Лица было толком и не разобрать. На нём не осталось живого места. Там, где тело истыкала проволока, виднелись проколы. По всему телу шли многочисленные порезы.

Доктор Стивенсон, потягивая из фляги, вразвалку подошёл к телу и склонился над ним:

– Так, ну и кто тут у нас – никак очередная дохлая черномазая!

Цветные, которые принесли оцинкованную ванну с трупом, опустили взгляд.

Того, что стоял от него справа, доктор Стивенсон поддел локтем:

– Скажи ведь, парень?

Негр чуть приподнял подбородок и, не глядя доктору Стивенсону в глаза, пробормотал:

– Да, сэр, так и есть.

Мне стало стыдно, что этот цветной так много ему позволяет. Он ведь большой и сильный, захочет – может доктору Стивенсону одной левой голову оторвать.

Только вот если оторвёт, то будет болтаться на суку ещё до вечера, а может, и вся его семья вместе с ним, да и любой другой чернокожий, который попадётся под руку Клану.

И Стивенсон об этом знал. Об этом знали все белые. Это знание придавало им наглости.

Краем глаза покосился я на Абрахама. Он переменился: теперь в его лице читался не ребячий восторг, а что-то такое, чего мне разгадать не удалось.

Вот уже папа подошёл посмотреть на тело и сказал доктору Стивенсону:

– Я-то думал, вы не станете осматривать мёртвую.

Не захотите.

– В городе и правда не стал бы. Ни один белый за сотню миль не пожелает иметь со мной дела, если прознает, что у меня в кабинете лежала цветная. Приличная белая женщина уж точно не захочет, чтобы её осматривали в таком месте. Без обид, ребята, но цветным отдельно от белых жить надо. Об этом вон даже в Библии сказано. Чёрт возьми, да вы, ребята, радуйтесь, что вам не надо об этом заботиться.