Кружево Парижа

Ему было всего тринадцать, но он был рослый, плотного телосложения, мускулистый, как крестьянин. К тому же смазлив – голубоглазый блондин, и чванлив без меры, ведь его отец считался самым богатым человеком в городке и приходился шурином бургомистру, герру Груберу.

– Du, Gitsch![1 - Девочка (нем.). – Здесь и далее прим. перев.] – крикнул мне Руди. – Во что играете?

И, презрительно усмехнувшись, подошел поближе.

– В куклы, – ответила я, глядя снизу вверх и не отступая ни на шаг.

К грубиянам я привыкла.

– Это кукла? – хихикнул он и оглянулся, не смотрит ли кто. – Больше похоже на деревяшку.

Он был старше меня, вряд ли ему нужна была кукла, хотел добраться до меня. Такой же взгляд был у отца, когда тот напивался, и я твердо знала, что нужно держаться подальше.

– Она моя, – отходя назад, заявила я. – Я тебя не боюсь, ты просто Raudi[2 - Нахал, грубиян (нем.).].

– Это принцесса Элизабет.

Ингрид Штимфль – милая девочка, но соображает туго.

– Принцесса Элизабет.

Он протянул руку к кукле, но я крепко прижала ее к груди.

– Дай-ка взглянуть, – тихо проворчал он, отцепляя мои пальцы от куклы один за другим и сдавливая их в руке.

Он вырвал у меня из рук куклу и ушел.

– Завтра скажу, какой выкуп хочу за куклу.

Ингрид расхныкалась. Руди с такой силой сжимал мои руки, что они побелели и местами покраснели. Я прикусила губу. Плакать нельзя. Не дождется.

Родители не уделяли нам много времени. Мама содержала Gasthaus Falsspitze[3 - Бар «Фальцшпице» (по названию горной вершины в Доломитовых Альпах).

], единственный бар и ресторан в Оберфальце. Она работала с утра до ночи не покладая рук. Кстати, это замечательное качество передалось и мне. Насколько отец был беспутным, настолько она терпеливой. Когда бар открывался, она ни минуты не сидела без дела, но обратиться было можно, а вот когда готовила, прерывать строго-настрого запрещалось.

Она полностью отдавалась магическому ритуалу и заведенному порядку: резала, терла на терке и помешивала, двигаясь в задумчивом ритме.

Наблюдать за ней было одно удовольствие.

Когда я, запыхавшаяся и растерянная, вбежала в кухню, она готовила кнедлики. Перед ней на столе лежала гора черствого хлеба, и огромный нож так и мелькал в руках, пока она кромсала булки на мелкие кусочки. По стадии приготовления можно было сверять время. Сейчас, наверное, было немногим позже трех.

– Мама, – не слишком решительно попыталась достучаться до нее я.