Кружево Парижа

– Значит, Томас…

– Нет-нет, – поспешила объяснить я, – отец не он.

– Не он?

Я никогда не видела посланного Томасом письма, и мне и в голову не приходило, что профессор вообразил, что Томас был отцом ребенка.

Мне хотелось быть честной, но с того болезненного признания Кристль я никому не рассказывала, через что прошла, и теперь боролась сама с собой, чтобы сказать это вслух и открыть неприглядную правду.

– Меня изнасиловал фельдфебель Томаса, – наконец призналась я. – А Томас жалел меня, и мы полюбили друг друга.

Наклонившись, я поцеловала малыша в лоб.

– Я не ожидала, что полюблю ребенка. Но теперь понимаю, что он мой сын, и я не хочу, чтобы тот негодяй портил ему жизнь. Он ему не отец.

– Понятно. Простите, Роза, я даже представить не мог…

Профессор протянул ко мне руки.

– Можно мне?

Я передала ему ребенка.

– Знаете, его не в чем винить. Он невиновен.

И чмокнул ребенка в лысую макушку. Ребенок зашевелился, и он отдал его обратно.

– А как звали ваших отца и деда?

Ребенок почти заснул, но открыл рот и стал всасывать воздух.

Я поднесла его к груди.

– Назову его Лорин.

– Как?

– Лорин. Так зовут герра Майера, почтальона, который помог мне бежать.

– Лорин Кусштатчер. Мне нравится.

Я забыла о своих смутных планах отказаться от Лорина. Профессор продолжал читать мне вслух газеты, война кончилась, и надежда вернулась.

Я все шила и шила, и мои сбережения понемногу росли.

В течение двух лет мы так и жили, счастливее, чем моя семья в Оберфальце.

В апреле 1946 года профессора пригласили посетить вновь открывшийся Лейпцигский университет. Я боялась, что ему предложат работу, и старалась не думать о том, что это значит для нас с Лорином. Если он согласится, то вернется в Германию, а я останусь в Санкт-Галлене одна.

Вернувшись из Германии, профессор молчал, и только, когда я убрала со стола, проверила, как там Лорин, и пришла в гостиную шить, он отложил газету и внимательно посмотрел на меня.

Я подшивала юбку и так разволновалась, что порвала нитку.

– Я решил отказаться от работы, Роза.

Юбка выскользнула у меня из рук, и я перевела дух, пытаясь не выдать облегчения.

– В Лейпциге вас плохо встретили?

– Да ну, лучше быть не могло, – вздохнул он. – Я им нужен, чтобы восстановить работу факультета, все, разрушенное нацистами и войной.