Дело о пеликанах

Он планировал произнести траурную речь, но передумал, поскольку ему пришлось бы говорить хорошие слова о человеке, который был гомосексуалистом.

– Кто писал траурную речь?

– Составители речей. В основном Мэбри. Работал над ней весь четверг, а затем забросил.

– Значит, президент тоже был на похоронах Розенберга.

– Да, был. Но он не хотел делать этого. Сказал, что предпочел бы в ад, чем на эти похороны. Но под конец сдался и все-таки пошел. Он вполне доволен тем, что Розенберг убит. Во вторник там царило чуть ли не праздничное настроение.

Сама судьба протянула ему руку помощи. Ему сейчас не терпится изменить расстановку сил в суде.

Грантэм слушал очень внимательно.

Сержант продолжал:

– У них составлен список кандидатов. В первоначальном виде он включал около двадцати имен, а затем был сокращен до восьми.

– Кто его сокращал?

– Кто бы ты думал? Президент и Флетчер Коул. Их приводит в ужас мысль о возможности утечки этой информации. Очевидно, список не содержит никого, кроме молодых, судей-консерваторов, большинство из которых мало кому известны.

– Какие-либо имена?

– Всего два. Некий человек по имени Прайс из Айдахо и другой по имени Маклоуренс из Вермонта. Вот все имена, что известны мне. Я думаю, оба они – федеральные судьи. Больше ничего.

– Что насчет расследования?

– Я слышал не много, но буду держать нос по ветру, как обычно. Похоже, что тут мало что происходит.

– Что-нибудь еще?

– Нет. Когда ты поместишь это?

– В утреннем выпуске.

– Вот будет потеха!

– Спасибо, серж.

Солнце уже взошло, и в кафе прибавилось шума. Подошел Клив и сел рядом с отцом.

– Ну что, ребята, закругляетесь?

– Да, – ответил сержант.

Клив посмотрел вокруг.

– Думаю, нам надо уходить. Грантэм идет первым, я – за ним, а папка может оставаться здесь сколько захочет.

– Очень великодушно с твоей стороны, – сказал сержант.

– Благодарю, ребята, – на ходу бросил Грантэм, направляясь к выходу.

Глава 12

Вереек, как всегда, опаздывал.

За все двадцать три года их дружбы он никогда не появлялся вовремя и никогда не ограничивался лишь несколькими минутами опоздания. Он не имел представления о времени и не беспокоился о нем. Он носил часы, но никогда не смотрел на них. Опоздать значило для Вереека прийти позднее по меньшей мере на час, иногда на два, особенно когда ждет друг, который знает о его привычках и простит.

Таким образом, Каллаган уже час сидел в баре, что, впрочем, вполне устраивало его.