Дело о пеликанах

– Время пять тридцать, шеф. Войлз и Глински ждут.

Президент ударил по мячу и следил, как тот катится. Мяч прошел в дюйме справа, и он сделал недовольную гримасу.

– Пускай ждут. Давай устроим пресс-конференцию в девять утра. Я возьму Войлза с собой, но не дам ему раскрыть рта. Заставлю его стоять сзади. Я приведу кое-какие дополнительные детали и отвечу на несколько вопросов. Телевидение сразу даст это в эфир, как ты думаешь?

– Конечно. Хорошая идея. Я займусь подготовкой.

Президент снял перчатки для гольфа и швырнул их в угол.

– Пригласи их, – сказал он, аккуратно поставив клюшку к стене и надев ботинки.

Как обычно, он переодевался шесть раз за день и теперь был в двубортном клетчатом костюме с красно-зеленым галстуком в крапинку, составлявшим его кабинетный наряд. Пиджак висел на плечиках у двери. Он сел за стол и сердито уставился в какие-то бумаги. Кивнул Войлзу и Глински при их появлении, однако не встал и не протянул руки для приветствия. Они сели напротив стола, а Коул остался стоять на своем излюбленном месте, как часовой, которому в любой момент может потребоваться стрелять.

– Это был долгий день, господин президент, – сказал Боб Глински, чтобы нарушить холодное молчание.

Войлз смотрел в окно. Коул кивнул, и президент сказал:

– Да, Боб. Очень длинный день. И на ужин у меня сегодня приглашено целое стадо эфиопов, так что давайте покороче. Начнем с тебя, Боб. Кто убил их?

– Я не знаю, господин президент.

– Ты заверяешь меня, Боб? – спросил он почти молитвенно.

Глински воздел свою правую руку над столом.

– Я клянусь. Как на могиле моей матери, клянусь.

Коул самодовольно кивнул, как бы поверив ему и как будто его одобрение значило все.

Президент уставился на Войлза, чья приземистая фигура в громоздком френче занимала все кресло. Директор медленно жевал резинку и презрительно посматривал на президента.

– Результаты баллистической экспертизы, вскрытия?

– Они у меня, – сказал Войлз, открывая свой «дипломат».

– Расскажите в двух словах. Я прочту их потом.

– Пистолет небольшого калибра, вероятно, пять с половиной миллиметров. Как показывают пороховые ожоги у Розенберга и сиделки, стреляли в упор. Про Фергюсона сказать трудно, но выстрелы были сделаны с расстояния не более тридцати сантиметров. Мы не присутствовали в момент стрельбы, вы же понимаете.