Виноваты звезды

До новенького говорили еще пятеро. Он улыбнулся краешком губ, когда пришла его очередь. Голос у него оказался низкий, прокуренный и потрясающе сексуальный.

– Меня зовут Огастус Уотерс, – представился он. – Мне семнадцать. Полтора года назад у меня был несерьезный случай остеосаркомы, а здесь я сегодня по просьбе Айзека.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Патрик.

– О, прекрасно! – Огастус Уотерс улыбнулся одним уголком рта. – Я на поезде американских горок, который едет только вверх, друг мой.

Пришла моя очередь.

– Меня зовут Хейзел, мне шестнадцать лет. Рак щитовидки с метастазами в легких. Нормально, чё.

Заседание продолжалось бойко: бои были подсчитаны, битвы в заранее проигранных войнах выиграны, поцеплялись за надежду, поругали и похвалили родителей, согласились, что друзьям не понять серьезности проблемы. Слезы были пролиты, утешение предложено. Ни Огастус, ни я не произнесли ни слова, пока Патрик не сказал:

– Огастус, возможно, ты хочешь поделиться с группой своими страхами?

– Моими страхами?

– Да.

– Я боюсь забвения, – тут же ответил он. – Как слепой из пословицы, который боялся темноты.

– Ну, это ты поспешил, – улыбнулся Айзек.

– Черство сказано? – уточнил Огастус. – Я бываю слеп, как крот, к чувствам окружающих.

Айзек захохотал, но Патрик поднял вразумляющий перст и сказал:

– Огастус, пожалуйста, вернемся к тебе и твоей борьбе. Ты сказал, что боишься забвения?

– Сказал, – ответил Огастус.

Патрик растерялся.

– Не хочет ли кто, э-э, что-нибудь ответить на это?

Я не хожу в нормальную школу уже три года. Родители – два моих лучших друга. Третий лучший друг – автор, который не знает о моем существовании. Я очень замкнутая, не из тех, кто первым тянет руку.

Но на этот раз я вдруг решила высказаться. Я приподняла ладонь, и Патрик с нескрываемым удовольствием немедленно сказал:

– Хейзел!

Я, по его мнению, раскрывалась, становясь частью группы поддержки.

Я посмотрела на Огастуса Уотерса, глаза которого были такой синевы, что сквозь нее, казалось, можно что-то видеть.

– Придет время, – сказала я, – когда мы все умрем. Все. Придет время, когда не останется людей, помнящих, что кто-то вообще был и даже что-то делал. Не останется никого, помнящего об Аристотеле или Клеопатре, не говоря уже о тебе. Все, что мы сделали, построили, написали, придумали и открыли, будет забыто. Все это, – я обвела рукой собравшихся, – исчезнет без следа.