Лев Спарты

– Мы не собираемся бить их мать – мы покончим с нею одним ударом! Что еще?

– Реки Греции скоро пересохнут.

– Не так уж скоро. К тому времени наша кампания будет закончена.

– А мост, – настаивал Артабан. – Он уже был один раз разрушен штормом. Что будет, если шторм разыграется опять в тот момент, когда часть нашей армии будет находиться в Европе, а вторая часть все еще в Азии?

Ксеркс подавил желание отослать дядю прочь. На мгновение он задумался. Старик, конечно, унылый кретин, но иногда его замечания попадают в точку.

– Гидарн!

– Господин?

– Прикажи, чтобы воды Геллеспонта были сегодня выпороты еще раз.

– Будет выполнено, мой господин.

– И прикажи сковать их цепями. Я покажу этой грязной канаве, кто здесь хозяин.

Он уселся поудобнее на троне. Постороннее движение привлекло его внимание. Несколько обнаженных до пояса палачей волокли по грязи создание, которое прежде было человеком. Теперь он превратился в окровавленную массу со следами безжалостных пыток.

– Это и есть тот самый греческий шпион, который пытался сосчитать моих воинов?

Главный палач утвердительно кивнул головой.

– Да, мой господин. Мне кажется – он нечувствителен к пыткам.

Пленник начал вставать на ноги. Его руки царапали пыльную землю, из пересохшей глотки вырывалось резкое дыхание. Когда он распрямился и поднял голову, кожа на его лице напомнила Ксерксу кусок грязного протухшего мяса.

Но Агафон был спартанцем. Сквозь вспухшие губы он выдавил слова:

– Напрасный труд. Еще ни один спартанец не стоял ни перед кем на коленях.

Палачи изготовились продолжать удары, но тут Ксеркс поднял руку.

Те в замешательстве отступили.

– Подойди ближе, – произнес царь. Он с интересом рассматривал стоящий перед ним гордый обломок человека.

– Тебе предоставится возможность убедиться в этом самому, – произнес Агафон.

Ксеркс рассмеялся.

– Человек, ты забавляешь меня. Неужели ты и в самом деле считаешь, что Греция сможет противостоять моей армии? Знаешь ли ты, что она выпивает досуха все реки, которые попадаются ей на пути?

– Измученную жаждой овцу легко прирезать.

Благодушие Ксеркса мгновенно сменилось яростью.