Тринадцать этажей

В обладающей великолепной звукоизоляцией квартире царила полная тишина; теперь до Жезуша не доходил даже отдаленный гул улицы далеко внизу. И только одно:

Тук-тук.

Девятнадцать шагов. В настоящий момент Жезуш видел перед собой лишь непроницаемый мрак. Двадцать шагов. Он слышал лишь свое собственное дыхание. Двадцать три шага. И стук.

Наконец на двадцать шестом шаге Жезуш ощутил, как его плечо скользнуло по косяку двери кабинета. Он постарался сосредоточиться. Его рука крепко сжимала обрезиненную рукоятку ножа, придающего ему силы, увлекающего вперед; в другой руке была серебряная головка трости, холодная и надежная.

Стук стал громче. Теперь, когда глаза у него были завязаны, звук стал отчетливым. Жезуш наконец понял, что стук никогда не доносился от входной двери.

Дыхание его стало ровным, сменившись гулким стуком крови в висках. Лицо стало влажным. Он где-то порезался? Нет, должно быть, это слезы. Стиснув зубы, Жезуш повернулся к стене, на которой должна была висеть картина. Где-то в глубине его сознания раздался голос, призывающий его сорвать повязку с глаз и еще раз взглянуть на жуткое, прекрасное лицо, но он удержался.

Тук-тук.

От двери кабинета до картины было десять шагов. Насчитав двенадцать, Жезуш остановился. Он должен был находиться прямо перед картиной. Переложив нож в левую руку, он выронил трость, с грохотом упавшую на пол, и вытянул правую руку вперед, шаря вслепую. Где-то там, в темноте, его пальцы нащупали холст и рельефные мазки краски, гордо покрывающие его поверхность.

Ему захотелось погладить их, ощутить их текстуру и безоговорочно последовать за ними туда, куда они ведут.

Тук-тук.

Жезуш шагнул вперед. Стук звучал внутри его черепной коробки.

ТУК-ТУК.

Ощутив прилив адреналина, Жезуш одним движением распорол холст от одного угла до другого. Натянутая ткань лопнула, рассеченные края разошлись в стороны, издав необъяснимо громкий хлопок, похожий на вспышку пламени или сдавленный крик.

И тотчас же наступила тишина.

Ощутив внезапное облегчение, блаженное умиротворение, Жезуш упал на колени.

Выронив нож, он заплакал, но это были уже слезы не страха, а радости. Он поднял отяжелевшую, усталую руку, чтобы снять с глаз повязку.

Его опередила другая рука. Протянувшаяся изнутри разорванного, окровавленного холста. Она сорвала с Жезуша повязку, и он закричал, но у него уже не было сил бежать от других рук, тянущихся к нему. Эти руки схватили его за горло и руки, увлекая к себе.

Тук-тук.