Герцог-пират

– Французы? – пробормотал кто-то, и разговор подхватили другие.

Мужчины встали и с грохотом начали отодвигать табуреты и скамейки. С давних времен церковные колокола призывали людей Кентского побережья отразить вторжение. Несмотря на недавно заключенный мирный договор, здесь, всего в двадцати милях от Кале, никто не доверял французам.

Торну этот звук больше напомнил похоронный звон, чем сигнал тревоги при вторжении, но почему позвонили так поздно ночью?

Затем кто-то ворвался с криком:

– Король мертв! Георг Второй мертв! Сегодня утром с ним случился припадок.

«Милостивый Господь».

Однако этим моментом Торн не мог не воспользоваться.

– Боже, храни нового короля! – прокричал он. – Эль за мой счет! Пейте, парни, пейте! Выпьем же за молодого Георга Третьего!

Когда все повскакивали с мест и начали толкать друг друга, протискиваться к бочке с элем, Торн снова схватил девушку за руку. Она начала сопротивляться, и он огрызнулся:

– Не будь дурой!

– Но там моя накидка! – сказала она, задыхаясь.

Он увидел лежащую на полу накидку и позволил девушке поднять ее и надеть, после чего обнял за плечи и повел к выходу, подальше от погрузившийся в радостный хаос «Крысы».

На выходе их встретил крепко сложенный мужчина, хозяин таверны, намекая на оплату эля. «Не время торговаться». Торн достал из потайного кармана полгинеи и передал ее. Мужчина улыбнулся и кивнул.

– Спасибо, сэр. И да благословит Господь короля.

– Ваша правда.

Торн оглянулся в поисках человека, который раскрыл его личность, и ему подмигнул пожилой мужчина, мирно попыхивающий трубкой. Торн рискнул подойти к нему, чтобы отдать старику гинею.

Мужчина засунул ее в карман и с достоинством кивнул.

– Да благословит вас Бог, сэр!

– И вас!

Затем спаситель вывел девушку на улицу. Они шли по набережной, он торопил ее, пока их не скрыла туманная темнота. Торн благословил все пребывающую толпу.

Опасность миновала, но что, черт возьми, ему было делать с этой девушкой? Особенно сейчас, в этот необычный момент.

Старый король царствовал тридцать три года – столько, сколько себя помнили многие из собравшихся здесь, включая Торна.