В аду места не было

На голове у Егии была турецкая повязка, одет он был в большой белый пояс, с зелёной повязкой поверху, как араб или перс.

– Что случилось?

– Вошли к нему ночью с обнажёнными клинками, и приказали поставить палец на бумагу, заверив таким образом принятие Ислама, становление турком, – поговаривали. – Если нет – вырежут всю семью.

– Ты радуешь турков на исламских свадьбах, не имеешь права оставаться гяуром. – сказали ему. – Ты и твои дети не имеют больше права находиться среди армян, говорить на армянском, одеваться, как армяне.

Мы всё поняли и ушли в свои дома. Был ещё слышен стук барабана Егии.

– Йа Аллах у Аллах, Мухаммед расуаллах («Аллах един, и Мухаммед – пророк его» – Прим. перев.), – они хохотали.

Егиа плакал, село было в трауре.

В то лето было полное солнечное затмение. Очень хорошо помню. Мы работали. И вдруг всё оставили. Нас собрали в одном месте, принесли Священное Писание, стали звонить по-церковному (у нас вместо колокола был большой диск с медной колотушкой).

– Скажи, где твой сын! Почему его нет в деревне, почему сбежал от службы родине? Сейчас спалим твой дом, и тебя в пекло закинем. Трава уже готова – кричат, бьют беднягу, обкладывают его дом травой.

Дедушка Лусен – младший брат моего Тацу – бежит, подходит, показывает турку серебро, говорит: «У Матоса нет ничего, поле, хозяйство без присмотра остались». Курами, петушками, овцами еле-еле задабривает, ручается, что Мисак, сын старого Матоса, хороший плотник.

Дедушка Лусен – уполномоченный армян деревни. Мьюдурлик силой взвалил эту ответственность на его плечи, чтобы в случае сомнительных или антиправительственных ситуаций Лусен отвечал своей головой.

– У нас что, жечь нечего? – говорит турок, поглаживая усы, – у стольких армян дома разрушили, вон бревна лежат на открытом воздухе, в руинах.

– Да, чауш[11 - Звание, соответствующее сержанту] эфенди, позову, приедет, исправит, – говорит Матос, съёжившийся в горстку костей.

– Я сотник, не чауш, учись отличать. – Он ударил его.

– Юз-ба-ши эфенди, проголодаетесь, добро пожаловать на нашу трапезу.

Дедушка Лусен пытается уладить дело, и всё кончается тем, что уводят его младшего сына, Цатура. Как увели, так и не слышали мы о нём больше ничего. Но есть же судьба.