Невинные

Он полностью вспомнил, как оказался здесь, в заточении в том самом саркофаге, века назад ставшем ловушкой для графини. Припомнил, как вернулся к своему саркофагу, туда, где замуровал гроб в земном чреве глубоко под Ватиканом, укрыв свой секрет от всех глаз.

Он пришел сюда по слову пророчества.

Казалось, графиня еще должна сыграть свою роль на этом свете.

После сражения за Кровавое Евангелие он отважился в одиночку отправиться туда, где похоронил свой величайший грех. Разбил кладку, взломал печати на саркофаге и извлек ее из этой ванны древнего вина.

Он представил, как ее серебряные глаза, открывшись впервые за века, встретились с его взглядом. В этот краткий миг он позволил себе утратить бдительность, мысленно перенесшись в давно прошедшие лета, во времена, когда тщился верить, что способен на нечто большее, нежели на самом деле, что подобный ему способен любить, не неся погибели.

И во время этих реминисценций не заметил, что она сжимает в руке обломок кирпича. И отреагировал слишком запоздало, когда она взмахнула твердым камнем с ненавистью, выпестованной за столетия, – а может, просто знал, что заслуживает этого.

А потом пришел в себя здесь и теперь постиг истину.

Она приговорила меня к этой темнице.

И даже отчасти понимая, что заслуживает этой участи, знал, что обязан освободиться.

Хотя бы потому, что именно он выпустил это чудовище в ничего не подозревающий мир.

И все равно представлял ее такой, какой знал когда-то, – такой полной жизни, всегда под яркими лучами солнца.

Он всегда звал ее Элисабетой, но теперь история окрестила ее иным именем, зловещей эпитафией.

Элисабета Батори – Кровавая Графиня.

2 часа 22 минуты по центральноевропейскому времени

Рим, Италия

Как приличествует ее благородному происхождению, апартаменты Элисабета выбрала роскошные. Высокие сводчатые окна заслоняли толстые занавеси алого бархата. Дубовый пол под ее хладными стопами сиял мягким златом и дышал теплом. Она устроилась в кожаном кресле из тщательно выделанной кожи, источающем утешительный аромат давно умершего животного, пробивающийся сквозь химический запах.

На столе красного дерева передней чадил белый огарок, готовый вот-вот угаснуть. Она поднесла к его умирающему огоньку свежую свечу. Как только фитиль занялся, вдавила высокую свечу в мягкий воск предыдущей и склонилась к огоньку, предпочитая его свет резкому сиянию, полыхающему в современном Риме.

Она присвоила эти покои после убийства предыдущих жильцов.