Гайдзин

Лоб юноши был очень горячим, лицо пылало, жар достиг опасной черты. Причина стала ясна Хоугу сразу же, как только он снял повязку, покрывавшую плечо и верхнюю часть руки.

– Господи Исусе! – пробормотал он, уловив носом пресловутый запах и увидев размеры вздувшейся от гноя багровой припухлости и черный цвет отмерших тканей – гангрена вокруг пулевого ранения.

– Когда его подстрелили?

– Она нет знает точно. Три или четыре недели.

Он еще раз посмотрел на рану. Потом, не обращая внимания на устремленные на него со всех сторон взгляды, вышел, сел на краю веранды и уставился в пространство.

«Все, что мне сейчас нужно, – это мой прекрасный гонконгский госпиталь с его прекрасно оборудованными операционными, мои чудесные сестры, усвоившие школу Найтингейл, и бочонок везения в придачу, и я мог бы спасти этого несчастного юношу. Проклятые ружья, проклятые войны, проклятые политики…

Господи святый, я пытался лечить огнестрельные ранения всю свою жизнь, терпя поражение в большинстве случаев, – шесть лет с Ост-Индской компанией в кровавом Бенгале, пятнадцать лет в Колонии, годы „опиумной войны“, год добровольцем в Крыму, самый кровавый из всех, в составе гонконгского госпитального отряда.

Выпустив гнев наружу вместе с руганью, он, попыхивая, раскурил сигару и выбросил спичку. В тот же миг шокированный слуга кинулся вперед и подобрал этот оскорбляющий глаз предмет.

– О, прошу прощения, – извинился Хоуг, не замечавший до сих пор безупречной чистоты дорожки и всего сада. Он глубоко затянулся, потом прогнал из головы все, кроме раненого юноши. Наконец он принял решение, поднял руку, готовясь отшвырнуть окурок, остановился и передал его слуге, который пошел его зарывать.

– Чэн Синь, скажи ей, мне очень жаль, но, буду я оперировать или нет, я думаю, ее брат умрет. Мне очень жаль.

– Она говорит: «Если умирать – карма.

Хоуг посмотрел на девушку. Ее глаза не мигая смотрели на него.

– Додзо, Хо Ге-сама, – произнесла она.

– Очень хорошо, Юки. Чэн Синь, скажи ей еще раз, я ничего не обещаю, но попробую.