Гайдзин

Когда боль немного улеглась, он опять взялся за чтение, радуясь, что книга у него под рукой, но теперь она уже не так занимала его, мысли разбредались, и его разум принялся смешивать прочитанный рассказ с картинами, в которых ее готовились вот-вот убить, кругом какие-то трупы, он бросается, чтобы защитить ее, картины сменяют одна другую, становясь все более эротическими.

Через некоторое время он отложил книгу, отметив страницу закладкой, которую она ему подарила, закладкой из ее дневника. «Интересно, что она пишет в нем.

Я знаю, она ведет записи так же регулярно, как и любой другой. Обо мне и о ней? О ней и обо мне?»

Теперь он чувствовал огромную усталость. Его рука потянулась к лампе, чтобы прикрутить фитиль, и остановилась. Маленькая рюмка со сном внутри манила. Его пальцы дрожали.

Бебкотт прав, это мне больше не нужно.

Он решительно потушил свет, откинулся на спину и закрыл глаза, вознося молитву о ней, о своей семье, о том, чтобы его мать благословила их, а потом о себе. «О Господи, помоги мне выздороветь – мне страшно, очень страшно».

Но сон не шел к нему. Когда он поворачивался или пытался устроиться поудобнее, боль прорезала внутренности, и он тут же вспоминал Токайдо и Джона Кентербери. Он завис в какой-то тяжкой полудреме, мозг его гудел от прочитанного: жуткое, леденящее кровь начало, а какова будет развязка? Перед его внутренним взором мелькали всевозможные картины, все новые и новые, злые, прекрасные, образные, и любая попытка поменять положение расцветала на них багровыми пятнами боли.

Время шло, минул час или несколько минут, он не мог сказать точно, и тогда он выпил эликсир и блаженно расслабился, зная, что скоро будет парить в воздухе на тонком, прозрачном газе, ее рука на нем, его рука на ней… там, на ее груди… везде… ее руки в ответ столь же опытны, столь же желанны… не только руки.

Глава 15

Пятница, 3 октября

Едва лишь рассвело, Анжелика выбралась из кровати и присела за туалетный столик в эркере, выходившем окном на Хай-стрит и гавань.

Она совсем измучилась. В запертом ящичке лежал ее дневник в обложке из тусклой красной кожи. Он тоже запирался. Из потайного места она извлекла ключ, отомкнула застежку, обмакнула ручку в чернила и написала, беседуя с дневником, словно со старым другом, – последние дни ей казалось, что дневник стал теперь ее единственным другом, только с ним она еще могла говорить откровенно:

Пятница, 3: еще одна тяжелая ночь, и я чувствую себя отвратительно.