Ясным летним утром

Они даже сожалели, что всего через несколько недель придется вернуться в полный шума и гама лос-анджелесский дом. Впервые после медового месяца им выпала возможность побыть наедине, и им это понравилось. Теперь они сознавали, насколько сильно их ограничивает жизнь в социуме: эти постоянные выходы в свет и вечно звонящий телефон лишают их возможности ближе узнать друг друга, а еще крадут время, которое можно было бы потратить на общение с ребенком.

Хотя Дермотам очень нравилось в «Пустоши», того же нельзя было сказать об их вьетнамце: по мере того как проходили недели, тот все больше мрачнел и становился все безразличнее к работе.

И Вик, и Кэрри переживали за этого маленького человека. Они жалели, что у него нет жены, которая утешала бы его. Они попытались уговорить его взять вторую машину и поехать в Питт-Сити посмотреть кино, но он в ответ лишь раздраженно пожал плечами, и тогда они поняли, что фильм действительно должен быть шедевром, чтобы ради него тащиться пятьдесят миль туда и столько же обратно.

Вик довольно часто терял терпение, заявляя Кэрри, что Ди Лонг получает в три раза больше, чем стал бы платить работнику любой здравомыслящий хозяин. Кэрри, у которой вопрос взаимоотношений с прислугой был больным местом, возражала, что Ди Лонг имеет все причины страдать от одиночества, сколько бы ему ни платили.

Эта история началась июльским утром, чуть позже половины шестого, когда Вик Дермот проснулся как от толчка, поняв, что все его тело покрыто холодным потом, а сердце колотится так сильно, что ему трудно дышать.

Он лежал неподвижно: все его чувства были напряжены. Он слышал тиканье часов в спальне и негромкое урчанье включившегося в кухне холодильника, однако в целом в доме стояла тишина.

Вик не помнил, чтобы ему снился плохой сон, напугавший его, и все-таки он чем-то разбужен и напуган, как никогда в жизни. Он поднял голову и окинул взглядом двуспальную кровать, на которой мирно спала Кэрри. Мгновенье он смотрел на нее, а затем взглянул через комнату туда, где так же мирно спал Джуниор.

Он вытащил из-под подушки носовой платок и утер покрытое испариной лицо. Тишина, знакомая комната и уверенность, что два его самых главных сокровища никто не потревожил, прогнали непонятный страх, стиснувший его, и через несколько секунд сердцебиение понемногу вернулось к норме.

«Должно быть, мне что-то приснилось, – подумал он, – только странно, что я не помню…»

Не вполне убежденный, он откинул простыню и выскользнул из кровати.