Кадет королевы и другие рассказы

Глаза у него были голубые, но без мягкости, со странно проницательным и печальным выражением, и временами в них внезапно появлялся испуганный взгляд, отдающий испугом, или болью, или безумием, или всем вместе взятым. Это неприятное выражение в значительной степени нивелировало симметрию лица, которое в остальном, очевидно, было прекрасным. Внезапно, когда я сбросил несколько своих промокших шарфов, по нему, казалось, разлился свет, и он воскликнул:

– Вы говорите по-датски и по-английски тоже, я знаю! Вы совсем забыли меня, герр капитан? – добавил он, с доброжелательной энергией сжимая мою руку.

 – Разве вы не помните Карла Хольберга из датской гвардии?

Голос был тот же, что и у некогда счастливого, жизнерадостного молодого датского офицера, чей веселый нрав и буйство духа делали его похожим на сумасброда, который имел обыкновение угощать шампанским придворных дам и балерин Хоф-Гарден, которому отдали свое сердце многие красивые датские девушки и который, как говорили, однажды имел наглость начать флирт с одной из королевских принцесс, когда нес караул во дворце Амалиенборг.

Но как мне было примириться с этой переменой, с появлением многих лет преждевременного старения, которые произошли с ним?

– Я прекрасно помню вас, Карл, – сказал я, когда мы пожимали друг другу руки, но мы так давно не виделись; более того, извините меня, но я не знал, находитесь ли вы в стране живых.

Странное выражение, которому я не могу дать определения, появилось на его лице, когда он сказал тихим, печальным тоном:

– Бывают времена, когда я не знаю, принадлежу ли я к живым или к мертвым.

Прошло двадцать лет с тех пор, как мы были счастливы, двадцать лет с тех пор, как я был ранен в битве при Идштедте, а кажется, что прошло двадцать веков.

– Старый друг, я действительно рад снова встретиться с вами.

– Да, стариком вы можете называть меня по правде, – сказал он с грустной усталой улыбкой, дрожащей рукой проводя по своим побелевшим локонам, которые, как я помнил, были насыщенного каштанового цвета.

Теперь всякой сдержанности пришел конец, и мы быстро вспомнили десятки и больше прошлых сцен веселья и удовольствий, которыми наслаждались вместе до Голштинской кампании, в Копенгагене, этом самом восхитительном и веселом из всех северных городов; и, под влиянием воспоминаний, его теперь увядшее лицо казалось просветлело, и часть его прежнего выражения вернулась обратно.

– Это ваше место для рыбалки или охоты, Карл? – спросил я.

– Ни то, ни другое.