Весь этот свет

Едва я открыла заднюю дверь, Поппи сбежала по деревянным ступенькам во двор, разбежалась и встала на руки, сделав немного кривое колесо. Она хихикнула, закрыла рот ладошками и села на сухую золотистую траву. Травинки хрустели у нас под ногами, и от этого звука у меня пересохло во рту. Это лето стало одним из самых жарких на моей памяти. Даже сейчас, в конце сентября, листья на деревьях усохли, а земля состояла из мертвых растений, пыли и жуков. Взрослые вспоминали о дожде, как о чем-то давно минувшем и сказочном.

– Папочка скоро вернется, – сказала Поппи с оттенком грусти в голосе.

– Знаю.

– Расскажи еще раз. Ту историю твоего рождения. Историю твоего имени.

Я улыбнулась и присела на верхнюю ступеньку крыльца.

– Опять?

– Опять, – кивнула Поппи, рассеянно собирая с земли сухие былинки.

– Всю жизнь мамочка хотела быть принцессой, – благоговейно начала я. Именно таким тоном эту историю рассказывал папа, когда укладывал меня спать. Он повторял для меня рассказ о моем имени каждый вечер, до самой своей смерти.

 – Когда ей было всего десять, она мечтала о пышных платьях, мраморных полах и золотых чашках. Она так сильно этого хотела, что верила: однажды ее мечта сбудется. Когда она вышла замуж за папу, то знала, что на самом деле он принц.

Поппи вскинула брови и вытянула шею, впитывая мои слова.

– Но на самом деле твой папа не был принцем.

Я покачала головой.

– Не был. И все же мамочка полюбила его больше, чем свою мечту.

– И тогда они поженились, и у них родился ребеночек.

Я кивнула.

– Мамочка хотела быть королевой и даровала имя и титул другому человеку, который был ей ближе всех на свете. Ей казалось, что имя Кэтрин подходит для принцессы.

– Кэтрин Элизабет Кэлхун, – проговорила Поппи, выпрямляя спину.

– Величественно, правда?

Поппи наморщила нос.

– Что такое «величественно»?

– Прошу прощения, – прозвучал низкий голос из угла двора.

Поппи вскочила и уставилась на незваного гостя.

Я встала рядом с ней и приставила ладонь козырьком ко лбу, чтобы заслонить глаза от солнца.

Сначала я видела только темный силуэт, но потом разглядела лицо. Я едва его узнала, но на груди у него висел фотоаппарат, и это его выдало.

Эллиотт стал выше, его плечи стали шире, руки мускулистее. Четко очерченная челюсть делала его похожим на мужчину, а не на того мальчика, который остался в моей памяти. Волосы стали длиннее, теперь они доходили ему до середины лопаток.