Всё о том, как любить ребенка

Родителям также трудно примириться с независимостью ребенка, тем более она эфемерна.

Так, высказанное Корчаком замечание выступает для вдумчивого педагога своего рода триггером, запускающим целый каскад мыслей о правильном и должном в культуре в целом и в педагогике в частности.

Или в другом месте: «Мы играем с детьми краплеными картами: слабость детского возраста бьем тузами достоинства взрослых. Шулеры, мы так подтасовываем карты, чтобы самому плохому в детях противопоставлять то, что в нас хорошо и ценно».

Сегодня в российской педагогике этот карточный фокус не проходит (как бы того ни хотели присяжные идеологи казенного воспитания), ибо все покровы оказались сорваны. Вечная проблема отцов и детей обернулась проблемой блудных отцов, промотавших наследство. Эпоха перемен обнажила несовершенство взрослых, их преступления перестали быть тайными.

Пожалуй, достаточно примеров. Не хочу лишать вас радости самостоятельного прочтения и разворачивания педагогических формул Януша Корчака. Замечу лишь, что такой способ прочтения – это напряженный труд.

Не устаю повторять вновь и вновь: коренная педагогическая проблема, никогда не теряющая своей актуальности, в равной степени волнующая педагогов, родителей, – можно ли в безнравственном обществе воспитать нравственных детей?

Опыт Корчака подтверждает: да, можно! Но при условии, что воспитатель сосредоточит свои усилия на главном направлении – созидании и сохранении у ребенка чувства собственного достоинства.

Чувство собственного достоинства —

вот загадочный инструмент.

Созидается он столетьями,

а утрачивается в момент.

Под гармошку ли, под бомбежку ли,

под красивую ль болтовню,

Иссушается, разрушается,

сокрушается на корню.

    (Б. Окуджава)

Всяко бывает. Ведь педагогу, как и поэту, по словам Ф. Тютчева, «не дано предугадать, как слово наше отзовется». Но писатель и педагог Корчак, находясь у последней черты, продолжал фиксировать сохранение этого «загадочного инструмента» у детей. Даже в страшных условиях гетто дети из «Дома сирот» были известны во всем районе как воплощение благородства. Из его дневника: «Я остановился у кровати, на которой лежал ребенок.