Вышибала

Кстати, я узнал, что кожаный корсет для рук, выворачивающий плечи из суставов, в который меня упаковали, называется дыба. Век живи – век учись. Спасибо, что не показали, как она работает. Девочкам, похоже, показывали.

Дважды одних и тех же девочек на свои развлечения в Башню Джеки берет редко. Он любит, когда кожа без изъяна, а после него таким похвастаться не может ни одна из местных обитательниц.

Красная валькирия расстегивает высокий ворот. Мне вдруг до дрожи хочется закурить. Вокруг шеи, по острым смуглым ключицам, корявится надпись – похоже, сделанная когда-то не очень острым ножом: «Я потаскуха».

Затянувшись и переведя дух, я вслух удивляюсь:

– Как вы его до сих пор не убили?!

– Никак. Там ты пребываешь под действием странного наркотика, заставляющего испытывать адский коктейль из животного, всепоглощающего страха и возбуждения. Веришь, я стонала от удовольствия, пока он резал меня, подвешенную на дыбе. Это потом ты в течение нескольких месяцев просыпаешься от собственного крика.

– Опять же, в Башне Джеки не жадный, – говорит она. – За одну ночь можно заработать столько, что хватит оплатить годичное содержание ребенка в хорошем месте. Если выживешь. Это останавливает девочек от ответных карательных мер. Ну и в-последних. Если с Донованом что-нибудь случится и следы приведут в Старый город, то нам крышка. Мы и так вынуждены бесплатно обслуживать его дружков из полицейского управления «для поддержания добрососедских отношений».

– Эй, дамы, полегче! А почему Донован приезжал в Башню сегодня, в среду?

Кейт хмыкнула, закатила глаза и заявила:

– Похоже, ты один не в курсе, что его жена бросила. Да еще, говорят, и рога наставила. Бесится он. Так что, девочки, будьте начеку.

10

Тихая звездная ночь за открытым настежь окном. Влажная жара. Мы лежим на кровати после бурного секса. Приятная нега разливается по всему телу, каждая мышца расслаблена, как после хорошего массажа.

Впрочем, так оно отчасти и было. Несмотря на свое состояние, Алиса демонстрировала чудеса акробатики. У меня было ощущение, что мы сливаемся в каком-то первобытном экстазе, где нет понятий о морали, благопристойности или чопорности.