Муха

– Слышь, Саныч, – теребил он меня за рукав всю дорогу, – селёдка на развес – рупь тридцать за кило, а тут – полтора и в два раза меньше. Надо брать две!

– А не много? – Сомневался я.

– Мало! Да за такие деньжищи, ещё как хватит! Это ж в в и н н о м соусе, чудак человек!

Незадолго до того, как девчонки позвали нас к столу, мы с ребятами, при свете спички в туалете, распили бутылку этого, и хотя ничего не почувствовали, но сочли себя вполне готовыми к проводам старого года и встрече нового. На двух маленьких тарелочках, слева и справа от центральной снежинки скатерти располагалось главное блюдо новогодней ночи – сельдь в винном соусе.

Мы знали, что Старый год принято провожать яблочным сидром, встречать новый – под пролитое на скатерть шампанское, посему, главное невиданно блюдо, – селёдка в винном соусе, которая обещала нам неведомые ощущения, была оставлена на потом. Девчонки отчего-то наотрез отказались пробовать «эту гадость», но с брезгливым любопытством следили за тем, как мы пережёвываем скользкие, солоноватые даже на вид, кусочки иваси.

Быстро проглотив свои порции, мы принялись ждать. Стрелки настенных часов уже во всю шаркали стоптанными тапками по первым минутам нового года, но ничего не происходило. Осторожный Пашка не спешил, зато мы, взорами, полными негодования, торопили тот кусок, который явно не лез ему в горло. Когда Пенёк, наконец, справился, то откашлялся и сипло, солидно пробасил:

– Странно, запаха не чувствую, но вижу! – И закинул в рот розовую помадку, чтобы отбить противный вкус рыбы.

Все за столом захохотали, подхватились и начали бегать, дурачиться у ёлки, осыпая друг дружку конфетти. Нам было так хорошо и весело, просто от того, что мы уже такие взрослые, и у нас вся жизнь впереди, и столько будет ещё этой селёдки… Ловить не переловить.

Nota Bene

В 1991-м году косяки иваси изменили пути миграции и перестали подходить к берегам СССР.

Кирбульдик

Отогревшиеся на печи мухи, путали день с ночью, и летали по комнате, задевая не на месте расставленные стены.

И распахивалась сама собой дверца печи, рвалась на волю всею своей душой, а ты её – нежно, с уговорами, быстро-быстро гладишь по горячему плечику:

– Успокойся, милая, остынь… немного.