Муха

Дело было летом, через приоткрытое окно доносился запах цветущих трав алтайского чая[5 - В составе алтайского чая: зверобой, мята, календула,, липа, лабазник, ромашка, зизифора, василек.], жидкий, ядрёный мёд щипал за язык, и маслом стекал куда-то вниз, к сердцу, делая его до того упругим и жарким, что казалось, будто от него исходят ровные золотые лучи. Таким обыкновенно изображают солнце на картинках в книгах для детей.

Постелив нам с Аней тут же, каждому на своей лавке у стены, хозяева удалились в спальню.

– Вишь ты какой, выходит, я жадная, а ты добрый. Другие-то всё в дом тащат. Какой-никакой начальник заявится, ему и мёду подавай, и мяса. КостянЫ и мяснЫ – проверяющие-то те, все хотят жить, всем им деньги нужны, окромя тебя.

Николай Яковлевич шумно сопел в ответ, делая вид, что спит, а потом не выдержал и рявкнул:

– То начальники, а то – дети. Спи, давай.

Я сразу понял, что хозяева говорят про нас. Если бы кто-то назвал меня ребёнком при свете дня, в присутствии Ани или при посторонних, я бы возмутился, но так, за глаза, почти в полусне… Я лежал и улыбался, словно маленький, было тепло и сладко на губах от давешнего мёда. Наверное, так бывает, когда лежишь в колыбели, и чувствуешь, что тебя любят.

Наутро, подле наших с Анечкой рюкзаков стояло по жестянке с мёдом. Свой я довёз почти нетронутым до Москвы, а Аня не удержалась и выпила по дороге.

Неужто

У вишни, из сбитой лосем коленки, сочилась сукровица смолы. Обветриваясь, она некрасиво чернела и крошилась на морозе, пачкая снег.

– И ведь даже не извинился. – Сокрушалось дерево. – Лёгкого «прости» мне было бы довольно, и от того ж обидно б не так.

Осень слушала жалобы, переминалась с ноги на ногу, и едва не прищемила медленно уползающий в нору рыжий хвост. Ей было и так неуютно стоять в мокром плаще на сквозняке, а тут ещё… вишня! В её страданиях она, по обыкновению, обвиняла только себя.

– Со зла такое или невзначай, а разница… разница в том есть?

– А то! – Кивала в ответ вишня. – Да ещё какая! Ты тут ненадолго, а я давно живу, всякое повидала. Малая нарочная обида страшнее большой да нечаянной. Мне ли не знать!

– Ну, так чего ж ты плачешься? – Удивилась осень.