Крохотная вечность

Даня хотел бы рассказать воспитательнице, такой теплой и пахнущей молоком, обнимающей всех без исключений своими большими черными крыльями, прижимающей к своей белой груди, в которой успокоительно стучало нежное сердце. Даня хотел кричать, что девочка обманывает, что она самый настоящий оборотень, злой щенок, который может навредить доброй воспитательнице.

Он хотел бы, но не мог. Он лишь вздрогнул, когда воспитательница подошла слишком близко к девочке-щенку. Он лишь зажмурился, впиваясь пальцами в деревянное сидение стула, на котором застывал пять раз в неделю, чтобы не видеть, как щенок нападает на воспитательницу, как кусает и раздирает в клочья, как от тепла этой женщины не остается ничего, а в воздухе под дикий вой стаи кружат черно-белые перья.

Но вой не раздался. Среди гомона других щенят не послышался болезненный вскрик воспитательницы. Ничего не изменилось. Даня приоткрыл глаза, сначала с опаской оглядывая комнату, стараясь остаться незамеченным этим миром и, населяющими его, щенками. Далекое солнце бьется в окно, выпуская свои холодные лучи прямиком сквозь нависшие тяжелые тучи.

Яркие плакаты, с которых смотрят непонятные нарисованные дети, такие какими он должен стать, все также висят на стенах. На партах раскиданы игрушки, карандаши и краски. На цветастом ковре у окна резвится с десяток маленьких щенков. Все они разные на вид, но одношерстные по сути. Они разного размера и цвета. Одни лохматые, другие злые, третьи залихватски лают. Но все они умеют дружить друг с другом. И все они не умеют дружить с Даней.

Они одинаково превращаются в детей, когда рядом няня или воспитательница. Они одинаково превращаются в щенят, когда нужно напасть или играть. Они понимают друг друга. Но никто из них не понимает Даню. Он не вписывается в их картинку, в их стаю, в их поступки. Он не умеет разгадывать эмоции, он не понимает их игр. Даня стал изгоем в этой группе особенных детей. Чужой среди своих. Чужой среди чужих.

– Это мое, – взволновано произнес Даня, следя за тем, как воспитательница вчитывается в ряды слов скомканного листа бумаги, как желтоволосая девочка, уже забыв о своей проказе, резвится с остальной стаей.

– Малыш, – воспитательница, переваливаясь с ноги на ногу, подошла к Дане, отводящему взгляд и вжимающемуся в стул. – Все будет хорошо. Вот увидишь, все обязательно наладится.

Опять эти слова. Слова, которые произносят, чтобы успокоить. Слова, не несущие в себе ни капли правды. Слова-пустышки, которые должны произносить все.