Лунная Моль и другие рассказы

Струйки дыма, исходящие из этих огненных листьев, поднимались все выше и выше, образуя облако – набухавшую, полную внутренних вихрей тучу, обрушившую на дерево расширяющийся книзу поток дождя. Пожар листвы погас – вместо языков огня появились звездчатые белые цветы. Из тучи обрушилась молния, разбившая дерево на агонизирующие, дрожащие осколки стекла. Еще одна молния ударила в груду хрупких осколков, и экран расплескался огромным сгустком белых, оранжевых и черных брызг.

За спиной Даксата широкоплечий человек с сомнением произнес: «В целом неплохо, но не забывай о моем предупреждении – ограничивайся скромными изображениями, так как…»

«Молчать!» – жестко приказал Добнор Даксат.

Так продолжалось состязание – раунд вслед за раундом красочных представлений, порой сладостных, как канамельный мед, иногда бушующих, как полярные бури. Цвета соревновались с цветами, орнаменты изменялись и развивались, то достигая великолепных гармоничных кульминаций, то распадаясь едким диссонансом, необходимым в качестве логического заключения.

И Даксат создавал одну мечту за другой – его напряжение постепенно убывало, он забыл обо всем, кроме картин, быстро сменявшихся в воображении и на экране; картины эти становились не менее сложными и детальными, чем создания мастеров-соперников.

«Еще один, последний раунд», – пробормотал за спиной широкоплечий инструктор. Теперь имажисты извлекли из памяти свои лучшие композиции: Пулакт Хавджорска продемонстрировал рост и постепенное разрушение прекрасного города; Тол Морабайт – спокойное сочетание зеленых и белых форм, подвергнувшееся вторжению армии насекомых, оставлявших за собой грязный след.

Люди в раскрашенной кожаной броне и высоких колпаках, вооруженные короткими мечами и плетками, вступили в битву с насекомыми. Насекомые были уничтожены и изгнаны с экрана; мертвые воины превратились в белые скелеты, распавшиеся мерцающим голубым прахом. Гизель Ганг создал три одновременных фейерверка, разных и великолепно пересекающихся.

Даксат представил себе гладкий окатыш, увеличил его, превратил в мраморный блок и высек из мрамора голову прекрасной девы. Несколько секунд она смотрела на зрителей – на ее лице одна эмоция сменяла другую: радость, вызванная внезапным существованием, задумчивость и, в конце концов, испуг. Ее глаза стали мутно-голубыми, лицо исказилось и преобразовалось в язвительно смеющуюся маску с потемневшими щеками и презрительно кривящимся ртом.