Эмфирио

Шагая по высокому речному берегу под багряными кронами банионов, отец и сын часто задерживались, присматриваясь со смутным чувством, похожим на сожаление, к той или иной привлекательной детали пейзажа: к острову посреди реки, заросшему тенистыми банионами и густым ивняком, с рыбацкой хижиной на отмели, дощатым причалом и яликом – или, например, к жилой барке, пришвартованной под береговым откосом и окруженной детьми, резвящимися и перекликающимися в воде под присмотром родителей, лениво растянувшихся в шезлонгах на палубе и потягивающих пиво.

Когда сгустились сумерки, Амианте и Гил устроили постели из листьев и соломы и долго лежали, глядя на полыхающие и тлеющие угли костра. Над головой мерцали звезды Галактики. Амианте назвал несколько известных ему светил: скопление Мирабилис, Глиссон, Гериартес, Корнус, Аль-Од. В ушах Гила незнакомые имена звучали волшебными заклинаниями.

«Когда-нибудь, – сказал он отцу, – когда я вырасту, мы вырежем много-много панелей и накопим кучу талонов, а потом полетим ко всем этим звездам и побываем во всех пяти мирах Дженга!»

«Было бы неплохо, – усмехнулся Амианте.

 – Пожалуй, пора заготовить побольше бревен арзака и загрузить пропиточный чан доверху – не то, глядишь, материала не хватит».

«Нет, правда, как ты думаешь? Мы могли бы купить яхту и путешествовать, если бы захотели?»

Амианте покачал головой: «Слишком дорого. Космический корабль сто?ит порядка ста тысяч талонов, а то и больше».

«Разве мы не можем столько накопить, если будем работать изо всех сил?»

«Даже если бы мы всю жизнь выбивались из сил, все равно мы не накопили бы такую сумму.

Космические яхты – для лордов, не для нас».

Они прошли по Бронзену, обогнули поселок Григлзби и оставили за спиной Блоннет, после чего повернули к предгорьям. Проделав немалый путь, в конце концов они вернулись в Амброй, едва передвигая ноги, причем Амианте даже потратил несколько драгоценных талонов, чтобы проехать последние тридцать километров – через Прибрежный парк, Вашмонт и Ходж – в капсуле Обертренда.

Некоторое время Амианте, будто убедившись в целесообразности предложений Гила, работал с небывалым прилежанием. Гил помогал как мог, практикуясь в применении стамесок и буравов, но талоны поступали с разочаровывающей медлительностью. Мало-помалу энтузиазм Амианте улетучился – старая привычка взяла свое, и вскоре он уже работал, как всегда, с задумчивой прохладцей, то и дело прерываясь на несколько минут и устремляя в пространство невидящий взгляд.