Гойда

Затем громко обрушил её на стол, точно веса чаша была неподъёмного. Фёдор же сидел, облокотившись, да с особым вниманием подмечал, как морщины на лбу государя разглаживаются, как унимается дрожь в его руках, как грудь его перестаёт отдавать хриплым свистом.

Перевёл царь дыхание да взглянул на Фёдора. Наряд его уж был облегчён. Умаявшись от жары, что поднялась с весёлого раздолья, Басманов уж открыл ворот, распустив верхние пуговицы, обнажая белую шею, будто точённую из заморского мрамора. Будто бы видел Иоанн каждый вздох юноши, читал его в малейшем шевелении.

Волосы растрепались, да не теряли волны своей, что обрамляла белое лицо. Ясные глаза глядели с серьёзностью и вниманием, что шло супротив лёгкой насмешки на губах, которая редко сходила с лица юноши.

Иоанн глубоко вздохнул, прикрывая веки, да откинулся на спинку трона. Сжав подлокотники руками, он силился отогнать всю скверну из своего разума. Когда же Иоанн вновь открыл свои глаза, полные трагической глубины и мрака, бесы отступили от его разума и он вновь овладел своим телом.

Боль стихла, дрожь боле не мучила его. Прежде чем нарушить тишину, Иоанн всё глядел на молодого опричника.

– Порою думается мне, – произнёс царь, притом слова шли плавно, медленнее обыкновенного, – будто бы ты сам жаждешь расправы над собою.

Фёдор удивлённо вскинул бровь, сохраняя улыбку на своём лице.

– Будто бы сам жаждешь, – продолжил Иоанн, да в словах его и на лице стала просвечиваться улыбка, – дабы выпороли б тебя, пуще иных, аки иного злодея преступного.

– От, право, подивлюсь, ежели тому суждено будет сбыться, – юноша тихо рассмеялся, чуть запрокинув голову.

Иоанн отвёл взгляд, да мотнув головой, потёр переносицу. Заметив тот настрой, который овладел владыкой, юноша умолк и поднялся со своего места. Открыв глаза, царь увидел, как юноша опускается подле трона на колено. Иоанн не противился, когда мягкие тёплые руки Фёдора обхватили его кисть, похолодевшую в приступе гнева. Басманов же утратил беспечность свою да поглядывал на мрачное лицо владыки, ища малейшие знамения гневливой ярости.

Взгляд Иоанна оставался холодным да безучастным, и оттого юноша медленно припал губами к кисти царя.

– Всё образуется, великий, добрый государь, – тихо произнёс Фёдор.

И хоть голос его опустился едва ли не до шёпота, всё хранил в себе звонкость и ту глубину, которая была присуща его речи да особенно любо раскрывалась в раскатом пении. Юноша не отпускал руки Иоанна.