Великан

При этом существовал огромный пласт поэтической культуры на турецком языке в виде преданий, сказаний, дастанов. Его страна была уникальным краем, где неграмотные крестьяне могут знать огромное количество стихов. Это была та великая культура устного творчества, которая лежит в основе любой национальной культуры. Она составляла суть творчества сказителей, в котором день сегодняшний гармонично переплетался с далёким прошлым. И она всегда отражала в себе тот заветный посыл как традиций, так и дня сегодняшнего. И всё это, как бесценный национальный архетип, надо было обязательно донести до будущих поколений.

Себя он считал всего лишь звеном той цепи, что связывает воедино поэтическую память его народа.

Он писал свои стихи не по-арабски, не по-персидски, а по-турецки. Но это был совсем не тот турецкий язык, который он впитывал в себя с самого детства. Это был язык обновлённый и обогащённый в его поэтической мастерской. Уже потом, будучи отлучённым от своего родного языка, он яростно, с невиданной решимостью и огромной энергией будет исполнять своё пред назначение и создавать тот язык, который в конечном итоге и станет современным турецким языком.

Ему не раз говорили о том, что он поэт от бога. И весь был пронизан той огромной ответственностью за судьбу своего родного языка, которая присуща лишь избранным. Тем, кого сам Всевышний назначает хранителем слова.

Ему не довелось увидеть всё то, что он создал за все эти годы своего упорного труда, уже изданным на турецком языке.

Так уж сложилось. Многое было утеряно. Уничтожено порой им самим, чтобы это не попа ло в руки полиции и не стало очередным поводом для новых обвинений в его адрес. Однако и того, что было когда-то напечатано или создано им после тюрьмы, вполне хватало на то, чтобы стать солидным многотомником.

После того как его не стало, такое собрание его сочинений всё же выпустили. Не в Турции, но на турецком языке. Турецкая диаспора в Болгарии, когда-то бывшей в составе Османской империи, получила великолепный подарок.

Но никто и никогда не смог бы ввезти в Турцию эти книги. Это каралось законом. Тем самым знаменитым законом, что носил его имя.

Над ним порой посмеивались, когда он говорил о том, что в каком-то стихе или в пьесе отражён он сам. Думали, что это всего лишь публицистический приём, позволяющий ему вслед за многими писателями отождествлять себя со своими героями. Но это не было ни приёмом, ни тем скрытым кокетством, что присуще всем поэтам.