Молчаливые боги. Мастер печали

Аннев почти затрясся от облегчения, когда Маркой поднял валявшийся на полу жезл.

– Посох Одара! – просиял Нарах. – И как только я сам до этого не додумался? А вон и второй. Прекрасно.

Аннев уже натягивал на руку перчатку.

– А теперь вон отсюда, – скомандовал Эдра.

Аннев поклонился, все еще не веря в свою удачу. Во рту скопилась горькая слюна. Сглотнув, Аннев непринужденной походкой направился к обитым железом дверям. Отворив их, он тут же отскочил назад, уступая дорогу мастеру расчетов. Мастер заглянул в зал и, махнув рукой, забрызганной мелкими чернильными каплями, крикнул:

– Дюварек! Приведи-ка себя в порядок.

Аннев, замешкавшийся на пороге, услышал, как Дюварек устало застонал:

– Сегодня же первая ночь Регалея, Карбад! Банок может и подождать.

Карбад покачал головой:

– Не может. Янак заполучил темный жезл.

Дюварек ругнулся.

– Ладно. Только сначала дай перекусить, у меня за весь день ни крошки во рту не было.

Мастер теней вышел за Карбадом.

Аннев с чувством огромного облегчения выскользнул за мужчинами. Он подтянул перчатку и медленно пошел по коридору, изо всех сил стараясь сохранять спокойный вид. Однако едва завернул за угол, как тут же припустил во весь дух, желая поскорее покинуть эти мрачные стены.

А пока он мчался по тускло освещенным залам, полагаясь на память и интуицию, лихорадочно прокручивал в памяти недавние события. Поразительно, как быстро пролетел этот день, прожитый им на сплошном адреналине.

Аннев в одно мгновение пересек главный зал. Что ж, обед с Содаром он уже пропустил, но занятия сегодня закончились раньше обычного, и старик его еще не ждет, так что будет ему сюрприз.

Юноша пробежал через последний коридор со сводами – внутренние и внешние двери оказались распахнуты настежь, – и, скользя по вытертым ступеням, спустился на центральную площадь Шаенбалу.

Вынырнув из тени громадного здания, Аннев очутился в знакомом мире, полном привычных видов и запахов. В этом мире он обладал двойным положением – и служителя Академии, и помощника священника в часовне, и это ему очень нравилось. Не столько потому, что работа в качестве последнего приносила кое-какие приятные плоды.