Лучшая месть

Длинные светлые волосы были перехвачены сзади лентой; она с восхищением смотрела на человека, который держал ее за руку, когда они стояли перед кафе «Стэнтонс» на Бродвее – это пышное наименование носила двухполосная дорога в Сидаре, ставшая еще более тесной, чем двадцать пять лет назад.

Как всегда, изображение ее отца, такого высокого и сильного на этой фотографии, вызвало комок в горле и слезы на глазах.

– Родство. Используйте это.

Джесса быстро заморгала, затем, когда смысл сказанного дошел до нее, повернулась к нему:

– Что?

– Флаерс.

Это фото.

Они заговорили о флаерсе для избирательной кампании. Вернее, говорила Джесса, а Сент-Джон произносил «да» или «нет».

– Я не хочу использовать своего отца, – сказала она, поднявшись и снова начав ходить по комнате. Что-то в этом человеке нервировало ее – это чувство было непривычным. А когда он прикасался к ней, невольно или намеренно, чтобы указать на что-то, чувство усиливалось.

– Не использовать. Напомнить.

– Все знают, кем был мой отец.

Им не нужна фотография для напоминания.

– Тысяча слов[3 - Имеется в виду английская поговорка: «Одна картина стоит тысячи слов».], – сказал он.

Джесса не удержалась от улыбки.

– Интересно, что вы знаете о тысяче слов? – осведомилась она.

На мгновение уголки его рта дернулись. Была ли это тень улыбки или гримасы, Джесса не смогла понять. Но она не сомневалась, что ей удалось задеть его за живое. И это вызвало у нее ощущение мимолетной победы.

– Глупо не знать, – кратко произнес Сент-Джон.

– Для манипуляций?

– Политика, – отрезал он. С этим Джесса не могла спорить – что такое политика, если не манипуляции? По крайней мере, Олден и люди его сорта практиковали их даже на уровне маленького городка.

– Мой отец этим не занимался, – сказала она, вернувшись от двери к столу. – Он просто говорил с людьми – они знали его и знали, что он защищает их интересы.

– Благие намерения.

– И дорога в ад. Да, знаю. И мой отец тоже это знал.

Джесса подошла к отцовскому столу, глядя на большой календарь, служивший ему блокнотом.

Он был все еще открыт на январе – месяце, когда отец умер, – и несколько каракулей иногда были единственным письменным свидетельством торговой сделки. Это было все, в чем нуждался Джесс Хилл. Жители Сидара знали это и доверяли ему настолько, что избирали мэром шесть сроков подряд.

Вначале Джесса говорила себе, что ей нужны эти записки, так как не все сделки были завершены.