Особые отношения

Ведь на самом деле так оно и есть».

Попытавшись таким образом себя успокоить, я снова посмотрела на сына и подождала, не захлестнет ли меня теплая волна любви. Однако, глядя на кувез, я ничего, кроме страха, не испытала. Точнее, настоящий ужас – и не только от того, что у ребенка может быть поврежден мозг, но и от опасения, что не сумею со всем этим справиться. Мне захотелось плакать от жалости к нему… и к себе. И как можно скорее унести ноги из этой комнаты.

Разговорчивый санитар, видимо, это понял, потому что легко коснулся моего плеча и шепнул: «Давай-ка, лапуля, мы отвезем тебя назад в постельку».

Я сумела кивнуть в ответ, после чего внезапно разразилась рыданиями.

Меня привезли в палату, бережно переложили на кровать, вернув в исходную позицию и все капельницы. На тумбочке было зеркальце, я всмотрелась: лицо было пепельного цвета и совершенно неподвижно. Я попробовала напрячь лицевые мышцы, но, видно, действие анестезии еще не окончательно прошло. Больше всего я напоминала себе жертву теракта, уцелевшую при взрыве – их видишь иногда в теленовостях: такое же неподвижное лицо, с которого потрясение стерло все эмоции.

Я отложила зеркало, откинулась на жесткую, накрахмаленную больничную подушку и поймала себя на мысли: «Все рушится… я падаю в пустоту, но слишком запуталась и устала, поэтому мне на все плевать».

Тут я снова разревелась. Я плакала навзрыд, громко, безудержно. Рыдания были такими бурными, что прибежала сестра. Она, должно быть, решила, что меня так огорчила встреча с ребенком, что это типичные перепады настроений после кесарева сечения.

Но я-то, я совсем не знала и не понимала, почему плачу. Дело в том, что я совсем ничего не ощущала, как будто все мои чувства замерзли. Единственное, чего мне хотелось, – это кричать и плакать.

– Ну-ну, успокойтесь, – приговаривала сестра, держа меня за руки. – Я понимаю, вы взволнованны… увидев своего малыша…

Но я оттолкнула ее и завыла еще громче… хотя вроде бы и не собиралась ничего такого устраивать.

Я не вполне отдавала себе отчет в том, что делаю, – просто плакала, потому что плакалось. И не могла остановиться.

– Салли… Салли…

Я игнорировала сестру, отпихивала ее руки, потом свернулась, приняв позу эмбриона, прижалась лицом к подушке и вцепилась в нее зубами, стараясь унять рыдания. Но хотя подушка и приглушила звук, плач было не остановить. Сестра одной рукой сжимала мне плечо, а другой пыталась отстегнуть от пояса рацию.