Доктор Кто. Пиратская планета

– Нас окружают некомпетентные болваны, Попка, – с легкой тоской говорил он. – Именно некомпетентные и именно болваны. Ты – мой единственный настоящий друг.

Попугай довольно замурлыкал.

– Только тебе я могу по-настоящему доверять. Из них всех – представляешь?

Он уловил отражение своего жуткого лика в зеркальной поверхности шкафа и навалился на дверцу, тяжело и бессильно. Только оставшись совсем один, он допускал к себе печаль и усталость… только тогда мог сполна насладиться тем, как все кругом ужасно.

Почувствовав смену настроения, попугай что-то проворковал и слегка ущипнул его клювом – потом принялся свиристеть тихую песенку. Капитан обучил его ей давным-давно. Сотни лет с тех пор птица совершенствовала песню, расширяя, импровизируя, улучшая. Музыка сотен планет вплелась в нее, нашла себе место, заиграла, и обретшая сложность мелодия сделалась неотступной и уже не шла из головы.

Попугай пел, и настроение Капитана менялось вместе с песней. Подумать только – что-то настолько изысканное, многослойное получилось из простого матросского напева, который он мурлыкал себе под нос, когда делал попугая. Он пощекотал механическую птицу под жестяным клювом, а та поскребла ему коготками костяшки пальцев. Она знала, что в этой части капитанской длани еще остались живые нервы.

– Не обращай внимания, Попка, – Капитан выдавил слабую улыбку. – Уже недолго осталось. Еще немного и все закончится. И тогда мы с тобой… станем свободны.

– Свободны! – металлически проскрипела птица, и грустная улыбка Капитана стала чуть веселее.

Тут в галерею, не оставив камня на камне от протокола, а с ним и от прецедента, бегом ворвался мистер Фибули.

– Капитан! Сэр!

Целое мгновение Капитан всерьез рассматривал вариант прикончить мистера Фибули на месте.

– В чем дело? – сердито прорычал Капитан.

Осознав, какую оплошность допустил, мистер Фибули замер в прыжке. Галерея, поза Капитана и нежное чириканье этой проклятой птицы в совокупности окончательно сбили его с толку. Попугай продолжал петь, но уже обратил взгляд в его, Фибули, направлении – и глаза, стоит заметить, имел голодные.