Избранные. Спортивная фантастика

Глаза у него блестели, как у влюблённой гимназистки.

«Коллеги, – произнёс он еле слышно, – ведь это чудо. Чудо! Если у нас будет больше таких машин, мы…»

Не договорив, он всхлипнул и огладил лысину трясущейся рукой. С дальнего края стола донёсся удар: это Бальнер стукнул кулаком по столешнице.

«Какое ещё чудо! – заорал он, кривясь. – Ересь и колдовство! Вижу, этого мальчишку выперли из Регеборга, так он явился пакостить сюда, в Цуг. Творец нас всех накажет! Это противно его замыслам…»

И тут Фосс, всё время молчавший, словно взорвался.

«Его замыслам! – крикнул он. – Да что такое его замыслы? Неужели никто не видит, как убог наш мир? Он нелогичный, он дикий, он… он просто глупый! Три солнца, будто не хватило бы одного! Планета в форме груши! Долбаная музыка с неба! А чего стоим мы сами, чего стоят эти жалкие, несовершенные тела? Нам надо постоянно дышать, пить, есть, поглощать рубедо, иначе – смерть! А наука? Никаких закономерностей, ученые ставят эксперименты наугад и ничего не могут понять! Сегодня обращаешь свинец в золото, на следующий день в той же лаборатории он превращается в уголь.

После этих слов воцарилось такое молчание, что воздух, казалось, стал стеклянным. Только небесная музыка звучала тихо, будто бы с укоризной.

«Уважаемого мастера Фосса, – неожиданно мягко проговорил Реджинальд, – никто не изгонял из Регеборга. Регеборг волею Творца стоит в горах: там круглый год такой холод и туман, что даже туристов не заманишь. Весьма тяжелые условия для молодёжи. Неудивительно, что юноша покинул суровые края и обратился к нам».

Бальнер налил себе вина из графина – горлышко звякало по стакану – и долго, звучно глотая, пил.

«Щенок, – буркнул он, вытерев губы. – Ещё и перебежчик».

Реджинальд оглушительно хлопнул в ладоши, спугнув с люстры задремавших лягушек.

«Всё! – воскликнул он. – Хватит об этом. Предлагаю завтра опробовать аппарат на чемпионе Люке Кегране во время решающего боя. Кто за? Кто против? Прошу голосовать».

В ту ночь я проголосовал «за», и, хотя так же проголосовали все прочие – кроме Бальнера – до сих пор не могу простить себе глупости и малодушия.

(Творец, если читаешь эти строчки – прости хоть ты меня).