Остатки страха

Не известная мне своим названием черная машина (Господи, какой у нее был жуткий вид!) стояла, прислонившись к автомобилю бабушки, и из нее вышло пять человек. Одежда их отличалась. Каждый был со скошенным лбом.

Я задрожал.

Застонала мама. Только я вспомнил, что со мной ехали также бабушка и мама, как все четыре дверцы Красавца Маты распахнулись и в салон заглянули четыре человека.

Кричать было бесполезно: Лунигер тот городок, в котором, во-первых, жизнь прекращается после девяти вечера, а тогда было почти одиннадцать, а во-вторых, никто никому не поможет, даже если от того будет зависеть его собственная жизнь.

Почему-то мне, парню семнадцати лет с прыщом на носу и вечно дырявыми носками, заломили руки так, как будто я был преступником номер один не то что в мире, а во Вселенной, и потащили к монстрообразной черной машине. Там мои руки наскоро связали прочной веревкой, после чего запихнули мне в рот какую-то тряпку. Во рту я ощутил маслянистый вкус – вкус машинного масла? Меня чуть было не выворотило.

Рядом со мной посадили бабушку и маму. Бабушка находилась в бессознательном состоянии. Лоб ее пересекала крупная капля крови. Она молчала, глаза ее были прикрыты. Грудь часто вздымалась. Ее скрюченные пальцы шарили по подолу платья.

Мама то постанывала, то мычала. Она положила щеку на плечо своей левой руки и нахмурилась. Видимо, тогда она получила травму. Я хотел ей помочь, но не мог.

Им также запихнули во рты грязные тряпки. Когда маму связывали, она чуть ли не плакала от боли.

На улицах города никого не было.

8

Странная штука, наша память. Если с человеком произошло нечто ужасное, трагическое, по крайней мере – неприятное, мозг удаляет связанные с тем сцены. Он словно просит память выйти из какой-нибудь потаенной комнаты навсегда, а после, когда память, ничуть не сопротивляясь, выходит из своеобразного помещения, запечатывает эту самую комнату и с улыбочкой говорит своему хозяину: «Что ж, дорогой, эта чертова потаскушка нам с тобой не нужна – пусть обитает в другом месте.

И человек ненароком соглашается с ним. Соглашается главным образом потому, что не согласиться не может.

Так и со мной. Я видел, как мы ехали и куда, но если и помню что-нибудь, то не вижу смысла того описывать – привычные взгляду пейзажи, заполненные туманом паники и прошитые черными нитями страха перед будущим.

Я не смотрел ни на бабушку, ни на маму.