Далеко от неба

Отец Андрей хорошенько обтерся полотенцем, достал и надел чистую майку, легкие темные брюки, потом осторожно расправил и надел рясу, перекрестившись, надел крест. Расчесывая густые длинные волосы, почувствовал чей-то взгляд, повернулся и увидел стоявшую поодаль и с удивлением смотрящую на него белобрысую девочку лет пяти-шести. Отец Андрей улыбнулся и поманил её рукой. Девочка попятилась и чуть не упала.

– А я знаю, как тебя зовут, – серьезно сказал отец Андрей. – Света.

– Не знаешь.

– А как же тогда?

– Анжелика.

– Думал, такая светленькая, значит, Света.

– Светка бояка. Её бабка на речку не пускает. Говорит, там Лохмак живет. Ты не Лохмак?

– Кто такой Лохмак?

– Не знаю. А ты зачем платье надел?

– Разве это платье?

– Не знаю. Так дяденьки не одеваются.

– Понятно. Знаешь, где у вас церковь построили?

– Не.

– Пойдем со мной, будем её искать. Пойдешь?

– Пойду.

Отец Андрей накинул на плечо ремень тяжелой сумки, взял девочку за руку, и они стали подниматься на взлобье небольшого холма, у которого река поворачивала к поселку.

Сверху поселок открылся, как на ладони, и отец Андрей сразу увидел на противоположном его конце деревянный шатер небольшой церкви, над которым ярко сверкал на солнце крест.

Идти пришлось почти через весь поселок. Люди останавливались и долго смотрели им вслед. Лишь одна старушка поклонилась и, перекрестившись, закрыла рот рукой.

Церковь стояла в глубине обширного, заросшего травой двора.

Дверь её была распахнута настежь и изнутри доносилось громкое пение буддийских лам.

– Я туда не пойду, мне страшно, – сказала девочка.

– Беги домой, – согласился отец Андрей. – Придешь в следующий раз, я тебе все расскажу и покажу.

Девочка убежала. Отец Андрей хотел перекреститься, раздумал и решительно вошел в храм.

После яркого вечернего солнца глаза не сразу привыкли к полутьме. Оштукатуренные белые стены, чисто вымытые окна, небольшой иконостас. По недавно выкрашенному полу проложена дорожка из газет к большой грубо сколоченной стремянке, на которой сидел худой, заросший человек в перепачканной краской джинсовой куртке и по набросанному углем рисунку раскрашивал изображение Пресвятой Богородицы, державшей на вытянутых руках плат Покрова.

Рядом с художником стоял магнитофон, и внутри пустой церкви низкое горловое пение тибетских монахов казалось не только неуместным и чуждым, но и, действительно, страшноватым.