Жуга. Осенний лис

Рядом, сооружённые из срубленной ели, замерли сани-волокуши; свежевыпавший снег ещё хранил их неровный след – путник и впрямь шёл с юга. Сверху, закутанное в плащ, лежало закоченевшее тело.

Священник всё понял без слов, кликнул попадью. Та заохала, запричитала и, набросив тулуп, побежала к соседям. Вскоре явились два сонных ухватистых мужика, схожие фигурой и лицом – братья? – подняли покойника и унесли.

Деревня помаленьку просыпалась. Подходили люди, спрашивали. Плохие новости бежали быстро – к середине дня уже все знали о случившемся.

Кое-какие деньги у рыжего паренька водились. Кошель перешёл из рук в руки, две бабки взялись обмыть и убрать усопшего, Ондржей, столяр, подрядился соорудить домовину. Прохожего человека проводили в дом, усадили за стол. Попадья поставила самовар, собрала снеди – тот не притронулся к еде, лишь выпил чаю и после, обсохнув и обогревшись в натопленной горнице, поведал в нескольких горьких словах, что случилось. Говорил он медленно, тяжело, часто умолкая и глядя в одну точку.

– Как звать тебя?

Паренёк поднял рыжую голову.

– Жуга.

– А его… как звали?

– Вайда.

– Откуда он?

– Откуда шёл, не знаю. В Старшей Кронице мы повстречались.

Священник помолчал.

– А промышлял чем?

– Ходил, странствовал… песни пел. Хорошие песни. Свои.

– Рифмоплёт, что ль? – спросил отец Алексий. Жуга кивнул. – А сам ты кто будешь?

– Травник я… Всё в толк не возьму, от чего он умер. Земля ведь ещё тёплая была, когда я его поднимал.

– Верю.

– И ночью оттепель была…

– Да.

– Он не мог так просто замёрзнуть.

– Наверное, не мог.

Бессильно подперев голову рукой, Жуга сидел за чашкой остывшего чая, изредка вороша всклокоченные волосы. Поднял взгляд – в кривозеркалье начищенного самовара отразилось худое измождённое лицо. Жуга прикусил губу и сжал кулаки.

– Куда его унесли?

– В церковь.

– Мне нужно… туда.

– Сиди, сиди… Там и без нас всё сделают как положено. Вечером сходим.

Жуга некоторое время молчал, взвешивая доводы, затем помотал головой.

– Нет, – сказал он, вставая. – У меня ещё есть девять дней. Пойдём сейчас.

Отец Алексий ничего не понял, покачал головой, но перечить не стал и молча принялся одеваться.

Бревенчатая маленькая церковь оказалась на удивление новой и ухоженной, только выстудилась преизрядно. Светились лампады у икон. За стеной потрескивала печь, оттуда мягкими волнами расходилось тепло. Наверху, в купольном сумраке виднелись размытые лики стенной росписи.