Кукушка

Отец-инквизитор, всё так же стоя у окна, молча провожал взглядом худую чёрную фигуру.

– Ты ничего не находишь странного в происходящем, друг мой Томас? – спросил он у послушника, когда палач скрылся за углом.

Томас поднял голову:

– Ч-что?

– Я спросил тебя: ты ничего не заметил странного в этом человеке?

– Н-нет… хотя его взгляд… На миг мне п-показалось, что он ненавидит в-всех в округе. Словно бы на этом чеа-э… ловеке лежит печать чего-то тёмного.

Старший монах вздохнул.

– Это как раз неудивительно – на всех палачах, наверное, лежит отпечаток чего-то тёмного, такова их профессия, но и она тоже нужна.

Мальчишка неопределённо пожал плечами:

– Д-должно быть, много повидал.

– Как ты сказал? – повернулся к нему брат Себастьян. – «Много повидал»? Хм… Может, и так, может, и так… Во всяком случае, хочется в это верить.

И снова замолчал.

* * *

Небо было предвечерне-синим, в медленно плывущих разноцветных волнах матового света. Выше них скользили облака, сквозь кои просвечивал узор незнакомых созвездий. Отдельные звёздочки и даже сочетания их память будто узнавала, но в целом картина складывалась совершенно чуждая и сердцу, и уму. Не было ни солнца, ни луны. Да и само небо здесь казалось слишком низким, закруглялось ближним горизонтом сразу за горами; купол будто давил на затылок, заставлял человека сутулиться, втягивать голову в плечи.

Царила странная и совершенно неземная тишина без птичьих криков. Воздух, сухой и прохладный, пах перепрелой листвой.

– Жаль, что ты не видишь всех цветов.

Человек на смотровой площадке старой башни вздрогнул, обернулся, встретился глазами с собеседником и облегчённо выдохнул.

– Тил, – констатировал он. – Не ждал тебя сегодня.

Тот помахал рукой:

– Привет, Жуга. Не рад меня видеть?

– Отчего же, – кисло усмехнулся травник, – рад.

Пришелец – стройный как тополь, высокий парень с белыми, но не седыми волосами, стриженными так, чтоб закрывали уши, в свою очередь усмехнулся и погрозил длинным пальцем:

– Нечестно. У тебя такая же.

– Нашёл оправдание… – Травник сморщился, как морщатся от застарелой боли, и потёр грудь под рубахой. Прошёлся пятернёй по мокрым от тумана рыжим волосам и непроизвольно оглянулся ещё раз.