Драконовы сны

А возле следующего дома возвышалось старое раскидистое дерево. Листва с него уже облетела. Мостовая и здесь была разобрана, дома зияли чёрными дырами разбитых оконных проёмов. На арке мостика висел на цепи проржавевший, и тоже без стёкол, железный фонарь.

– Что ж, неплохо, – пробормотал, остановившись под фонарём, рыжий странник. – Зато дрова под боком. Надеюсь, хоть к весне ворота разберут… Есть тут кто живой?

Ответом ему было молчание. Он сделал шаг, другой и снова остановился.

– Здесь никто не живёт, – сказал вдруг кто-то за его спиной.

Странник обернулся.

На куче битого кирпича стоял давешний белобрысый мальчишка. Оттопыренное ухо сияло красным фонарём, от чего его худая физиономия смахивала издали на чайник для заварки. У ног его свился тугими кольцами дракончик Рик.

– Ты что, за мной шёл?

Телли кивнул.

– Это улица Синей Сойки, – сказал он.

– Звучит красиво. А где сама сойка?

– Кабак сгорел, а названье осталось… Слышь, – Телли поднял взгляд, – а почему Рик тебя послушался? Он никого к себе не подпускает, а за тобой пошёл.

– А ты вот у него и спроси. Может, глянулся я ему. Тебе ещё что-то надо от меня?

– Да это… – замялся мальчишка. – Я так. Я спросить хотел. Зачем ты за меня бутылку отдал?

– Пожалел дурака. Да и дракошку твоего поближе рассмотреть хотелось. Никогда доселе не видал.

– А, Рик! Я сам его высидел, – заявил Телли с такой комичной серьёзностью, что странник невольно усмехнулся.

Он повернулся, спрыгнул и быстрым шагом направился прочь. Дракон последовал за ним.

– Постой, погоди! – пряча улыбку, окликнул его странник, но тот уже скрылся за углом. Зашуршали, осыпаясь, камешки, присвистнул Рик, и всё затихло. Странник постоял, пожал плечами и принялся стучаться в двери уцелевших домов.

В первом доме и втором царила гробовая тишина.

– Чего надо? – глухо спросили за дверью.

– Хозяина надо, – ответил странник.

– На кой тебе хозяин?

– Дело есть, раз пришёл… Открыл бы, а то через дверь какой разговор.

После некоторой паузы с той стороны лязгнул засов. Зелёная дверь в неровной мозаике облупившейся краски медленно отворилась, являя взору темноту прихожей и белое пятно лица.