Радио Судьбы

Словно кто-то открыл все краники у него в голове, и теперь мысли, чувства и желания выливались оттуда тонкими струйками, оставляя саму голову пустой и звонкой.

Но вдруг… Краники закрылись, и голова стала заполняться. Тоской, тревогой и… злобой. Черной, липкой и густой злобой. Он стоял, глядя на деловито копошащихся ворон, и уже не чувствовал прежнего отвращения к этим птицам, клюющим мертвечину. Теперь они ему нравились. Он ПОНИМАЛ их.

Попов улыбнулся. Если бы в эту секунду Омельченко мог его видеть, то заметил бы: со старшим наряда что-то не так.

Он бы наверняка испугался, увидев заострившиеся черты лица и холодный блеск в потемневших глазах. Но он этого не видел – Попов стоял спиной к нему.

– Валентин! – окликнул старшего Омельченко. – Труп, что ли?

Попов уловил дрожь в голосе напарника. Рот его растянулся до ушей. Но это совсем не походило на улыбку, скорее на оскал. Он стоял и прислушивался к осторожным шагам за своей спиной. Омельченко подходил все ближе… и ближе…

– Труп… – Попов развернулся.

Патрон уже был в патроннике. Он не торопился. Крепко обхватил автомат ладонями, прижал к бедру… – Сейчас здесь будет еще один… – Он засмеялся.

В последний момент Омельченко все понял. Понял, но так до конца и не поверил в реальность происходящего. Потому что этого никак не могло быть: они с Валькой давно знали друг друга, их дома стоят на одной улице, они вместе после армии пришли в милицию…

– Валька! – Омельченко даже не делал попыток убежать или передернуть затвор. Он просто загородился ладонью, словно хотел, как Киану Ривз из «Матрицы», остановить рукой пули.

 – Ты чего?..

Сухая автоматная очередь разорвала вязкий знойный воздух. Омельченко дернулся, голубые клочья форменной рубашки полетели в разные стороны. Его не отбросило назад. Пули прошли навылет, все до единой. Тонкие иголочки калибра 5,45 прошили не защищенное бронежилетом тело насквозь, как швейная машинка – мягкую материю, оставляя неровную строчку.

Шесть пулевых отверстий, расположенных косо – от правого бедра и до левого плеча (автомат подпрыгивал в руках, от каждого выстрела ствол задирался все выше и выше), – засочились алой кровью.

Рубашка мгновенно прилипла к телу. Омельченко успел взглянуть на испачканную рубашку и упал на колени. Он пытался что-то сказать. Он даже открыл рот, и из правого уголка выскользнула змейка пузырящейся крови— одна из пуль пробила легкое.

Но старший был неумолим. Он знал, что ДОЛЖЕН это сделать. У него не было никаких сомнений.