Сокровище

Губами!

– Ему плохо, – повторил Скворцов.

– Я поняла, – сказала сиделка. – Ему плохо, – она отвернулась от Скворцова и стала набирать что-то из ампулы в шприц.

Скворцов вышел из-за ширмы; через пару секунд вышла сиделка. Она деловито подошла к Виноградову, ухватила левое предплечье «шестьдесят шестого», пригвоздила к кровати и стиснула, выцеливая набухающую вену.

– Нет! – закричал Виноградов. – Убери ее!

Скворцов ударил ногой в пол. Сиделка остановила движение руки и посмотрела на Скворцова. Скворцов и сам не знал, что делать.

– Но вы же – мучаетесь! – воскликнул он.

– Убери!

Скворцов сделал движение кистью; будто что-то отбросил. Сиделка ушла за ширму.

– Почему?

– Я… должен… страдать… – прохрипел Виноградов. – Такова Его воля.

– Чья? – не понял Скворцов.

– Господа нашего. Иисуса Христа, – был ответ.

– Борис Михайлович! Я – атеист.

Виноградов ощерился. Обнажились желтые от налета зубы и почерневшие десны.

– Да? Атеист? Тогда – молись! Чтобы Он не наказал тебя так же, как меня.

Тело Виноградова выгнулось дугой. В наступившей тишине отчетливо послышался скрежет зубов; такой громкий, будто бы «шестьдесят шестой» перемалывал собственные челюсти.

18

Митя развел руками; в правой он сжимал искривленный кинжал с заржавленным лезвием.

– Никого нет. Чего ты так испугалась?

– Я не испугалась. Здесь кто-то был.

– С чего ты взяла?

Марина подошла к двери, отделяющей гостиную от комнаты отца.

– Смотри! Дверь была открыта вот так, – переместила ее на небольшой угол.

Митя пожал плечами; фокус с дверью не произвел на него должного впечатления.

– Ладно, – не сдавалась Марина. – Стул рядом с тобой. Он стоял вот здесь, – Марина переставила стул.

Митя немедленно на него сел, положил кинжал на стол.

– Называется, приехал в Питер! У меня – сумасшедшая сестра.

Митя покосился на кинжал; на всякий случай снова взял его в руки.

– Я – не сумасшедшая, – возмутилась Марина. – Это – от отца. Когда работаешь с историческими документами, учишься обращать внимание на каждую мелочь. Это становится второй натурой, понимаешь?

– Ты – тоже историк?

– А кем я еще могу быть? Я – папина дочка!

Марина отвернулась, сложила руки на груди и стала глядеть в окно.

Стул за ее спиной скрипнул; тоненько пропел паркет. Митя подошел к Марине, обнял за плечи.